Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.

— Ара была не такая, — едва слышно прошептала я. — Ара была…

Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.

— Она была заносчивая дура, — сказал он с какой-то странной интонацией, — но с фантазией. И это она придумала, чтобы…

Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.

Но это она придумала, говорил он.

Болтала, будто бы знает какой-то древний обряд, чтобы увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать слова на изначальном языке, а потом крепко-крепко зажмуриться. И тогда, вновь открыв глаза, ты увидишь в отражении рядом с собой суженого.

«И если мы увидим друг друга, — сказала она, — значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими.»

— Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? — бросил он и надрывно засмеялся.

Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.

Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко.

А может быть, она решила подарить ему волю, — раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.

Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал, хоть и ушёл из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.

Ночь была тихая, а горная река — бурлящая и взламывающая собой лёд. Ёлки стояли чёрные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звёзд.

Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, тёмная, и в ней нелегко было поймать отражение, — только рваные блики и рябь. Вердал щёлкнул зажигалкой, и красный огонёк повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.

Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.

Ара задыхалась и боролась, в её мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и её агония повторялась в нём, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, — пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.

Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.

Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашёл в реку и шёл вдоль берега, пока она уносила его следы.

В воде не отражалось никого, кроме него самого.

Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь — против судьбы Большого Волка?

В нём тогда навсегда что-то сдвинулось, или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу, — развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.

Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице, среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.

Большой Волк ждал его там, среди звёзд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шёл к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, — но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.

Однажды ему показалось, что он видит серну, — прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.

Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.

Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением, — взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и всё равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут, — пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, он не оказался всё-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.