Иногда, по весне, когда что-то внутри свиристит и мечтает о тепле, ласка гуляет по стволу туда-сюда. И тогда можно заметить, отчего дерево упало: там, где ствол когда-то тянулся ввысь — чёрные обугленные следы.

Когда я оборачиваюсь, я оказываюсь там же, в безжалостном мёртвом тумане, под которым не видно земли. Там некуда бежать и нечего разглядывать. Там нет ни мыльных пузырей, ни глаз Полуночи, ни шелеста ветра, ни звуков реки, — ничего; пока ласка буянит, я сижу в тишине, обняв колени руками, а кора болезненно впивается в кожу ягодиц.

Если бы меня попросили представить там страшное, я бы не смогла. Если бы меня попросили придумать, как будет, если в моё место придёт Бездна, я бы сказала: туман сгустился, и ничего не стало. И, по правде, это не звучало бы трагедией.

Опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой, ландыши — в моём месте они не могли бы поместиться.

Что, если в этом и дело?

— Лису нравится разное, — сказал Арден, подгребая меня к себе. Кажется, ему было всё равно, о чём говорить, и насколько тема неприлична: дали бы полапать. — Это во многом вопрос настроения. Но мне нравится думать, что моё место устроено как-нибудь наоборот.

Я нахмурилась.

— Наоборот?

— Было бы скучно, если бы там работала обычная физика, да ведь? Лис любит гоняться за солнечными зайчиками и жевать их и грызёт местную радугу. Ещё копает в том месте, куда она падает, и если копать достаточно долго, то там что-нибудь находится. Как-то раз мы нашли челоческий череп, а потом — бутылку ликёра, а потом — соломенную куколку. Это каждый раз очень весело.

Арден говорил мне это на ухо, и его дыхание щекотало кожу.

— А вот если бы ты рисовал карты, — не отставала я, — что бы там было?

— Туз, король, дама, валет и десятка, — не задумываясь, ответил Арден. — Флэш-рояль!

— Тьфу на тебя! — я пихнула его в бок локтём. — Я серьёзно!

Он насупился:

— Не знаю.

— Вот смотри, — я вывернулась из его рук, перелистнула бумаги на столе, вытащила чистый мятый лист и вручила Ардену его и карандаш. — Рисуй!

Он думал очень долго: на переносице пролегла длинная морщинка, чуть смещённая в сторону, туда, где у лиса тянется по морде белое пятно. Арден покрутил в пальцах карандаш, почесал им нос, вздохнул. Он выглядел не столько недовольным, сколько озадаченным.

Наконец, он решительно изобразил в центре нечто, отдалённо напоминающее дерево в исполнении трёхлетки, а у его корней — тёмную арку «норы». Оттуда к левому углу — сплошной клин треугольников-ёлок, пересечённых тропками, а в правой стороне идеально-круглое, обведённое по стакану, озеро с бантиком-рыбой. Ещё были корявые ромашки, подписанные как «маковое поле», всплошную исчёрканный угол «ча — ща» и что-то вроде перевёрнутых горшков, претендующих на роль холмистой местности.

Потом Арден вкривь-вкось изобразил поверх что-то длинное.

— Река? — уточнила я.

— Упаси Полуночь, — он содрогнулся. — Это радуга!

Надо сказать, рисовал Арден не просто плохо — ужасно, что было особенно забавно с учётом его потрясающих навыков каллиграфии. Надписи были ровные, изящные, наполненные какой-то возвышенной и чудесной красотой, а ровнёхонькие линии рисунков выходили по-детски странными и непонятными.

Зато сам Арден смотрел на свои художества с некоторой гордостью:

— Ну… как-то так?

— А когда ты превращаешься, — коварно спросила я, — где ты оказываешься?

— В каком смысле — где? Ну… там же?

— Пальцем ткни, — предложила я и подсунула ему «карту».

Он выглядел удивлённым.

— При чём здесь это? Ну, вот смотри. Я, допустим, пойду сейчас и залезу с ногами на унитаз, а потом обернусь. Я окажусь там же. В сортире!

— Нет, нет. Я не об этом, это лис. А куда попадаешь ты?

Он глупо моргнул.

— Кесса, я не понимаю.

— Ты будешь плавать с этой рыбой? Или нюхать маки? Или выкапывать радугу?

Лист жалобно хрустнул в моей руке.

— Ты говоришь очень странные вещи, — медленно сказал Арден, глядя на меня с непонятным лицом. — Я вижу это место только в Долгую Ночь. С высоты, пока мы бежим по дороге. И так, пока не наступит утро.

Какое-то время мы молчали. Арден разглядывал меня, нахмурившись, как больную. Я с сомнением всматривалась то в его лицо, то в ласку.

Сегодня я снимала артефакт на ночь и в целом… не очень старалась; поэтому и ласка оживилась немного, открыла чёрные глазки-бусины и глядела хитро. У неё была недовольная, сердитая мордочка, и на Ардена она щурилась с интересом, — не любовным, скорее игривым, — и отчётливым желанием укусить и посмотреть, что от этого будет.