— Ты просто не знаешь, на что идёшь, — вздохнула мама. — Валенок, доверчивый, точно твой отец Олег. Я разочарована.

— Мне уехать? Не звонить тебе больше? — растерялся я.

— Глупости, — обняла меня мама и чмокнула в щеку. — Будем тебе передачки в тюрьму таскать.

— Да я уж надеюсь, что всё будет хорошо, мам.

— А я надеюсь, что то, что говорила Аня, или действительно правда, или ложь до последнего слова.

Я её обнял покрепче и ничего не ответил, а вот она добавила:

— Оставайтесь здесь столько, сколько нужно. А потом приезжайте в конце лета или осенью, как получше узнаете друг-друга, если до этого момента ничего не случится. Буду рада, если ты окажешься прав.

— Спасибо, мам.

— И вот ещё что. К Николаю Виссарионовичу я на приём её запишу. Она жаловалась, что ей плохо, а она его, оказывается, знает.

Деда Колю? Тесен мир.

Наёмный убийца не будет знать деда Колю, — ухватился я за мысль.

— Спасибо, мам, — ещё раз отозвался я. — Ещё что-нибудь?

— Нет, мои советы здесь бесполезны, — невесело хохотнула она и пошла обратно в дом готовить еду на вечер.

Аня увидела меня, когда я рассматривал куриц в курятнике. Она шла из душевой в новой майке и старой своей юбке, босиком по холодной земле. Взгляд её был немного потерянным.

Она остановилась, не доходя шаг и пряча руки за спиной.

— Я всё испортила?

— Нет, не испортила.

— Но твоя мама меня не приняла же. Или это не так работает?

Я раскинул руки, она прижалась ко мне.

— Я не хочу… прощаться, — голос её дрожал.

В глазах её были слёзы.

— Я ещё не научилась тебя любить! — выдала она мне. Слёзы потекли к бороде.

Я смахнул их, улыбаясь.

— Я бы хотел похвастаться, что уговорил маму дать нам шанс. На самом деле я делаю грязь, — с улыбкой проговорил я.

— И что мы делаем?

— Сегодня остаёмся здесь, а завтра поедем обратно. У меня столько вопросов! Я очень сильно хочу знать ответы на некоторые из них.

Аня смутилась, опустила взгляд.

— Я не на все буду отвечать, — пробурчала она. — Можно?

— Можно. Это тоже называется «договариваться». Пошли погуляем.

Мы шли под руку, смотрели по сторонам, любовались природой, слушали гавканье, кудахтанье, блеенье, мычание — звуки деревни. Хоть и не такие насыщенные, как были в моём детстве, но деревня всё ещё была на плаву, хоть и сложно было назвать её живой и цветущей.

— У тебя были вопросы. Давай, я готова, — выдохнула Аня.

Синяки не лишили Ани боевого настроя.

— Вопросы? Какие вопросы? — пытался сообразить я, вглядываясь в её лицо. — Ты такая красивая, когда улыбаешься.

Она залилась краской.

Я на глаз видел, что на ней не было лифчика. Руки чесались залезть к ней под майку. Какие у неё сиськи? Упругие или мягкие? Обвисшие или торчащие? Собранные или по бокам? О чём-то другом думать было сложно.

— Давай тогда я расскажу что-нибудь, раз ты не в состоянии.

— Да? — и всё же одна тема меня тревожила и занимала моё сознание, вытесняя даже спрятанную под майкой грудь. — Расскажи мне, почему ты так расправилась с Викторией.

Аня икнула от неожиданности, но руку не выпустила.

— От того, как я преподнесу тебе эту историю, будет зависеть наше будущее?

Она больше утверждала даже, нежели спрашивала.

— Только в какой-то степени. Ты же понимаешь, почему я такое спрашиваю?

— Обычные смертные очень ценят жизни, — кивнула Аня.

— Обычные смертные? Ты всё же бессмертна?

— Макс, — она остановилась, держа меня за руку. — Я не могу умереть от старости.

— То есть я нашёл себе вечно молодую девушку? — мечта любого мужика.

— Ты не осознал. Я не старею. Ты состаришься и умрёшь, наши дети состарятся и умрут, и дети наших детей…

— Наши дети… — поплыл я.

После разговора с матерью из меня выходил стресс.

Аня покраснела до кончиков ушей, опустив взгляд.

— Нужно только разобраться со всем, — шепнула она. — И мы сможем попытаться завести самую нормальную человеческую семью, которой у меня никогда не было.

Откуда семья у колдуньи, выращенной в лаборатории? Всё логично.

— Ты всё ещё хочешь услышать мою историю?