И я с содроганием подумала, что, наверное, не все искры сгорели от собственных опытов. Кто-то и в западню мог угодить. И – тем самым разбудить сокрытое?.. А я-то гадала, что случилось два года назад, когда Шамир начал предупреждать о скорой беде…

Пока я быстро плела заготовки чар и браслетами разбрасывала их по запястьям, Вёртка изучила пещеру, сползала вперёд и вернулась очень озадаченной. Глазки-солнышки ощупали меня с головы до ног, и подруга с разбега нырнула в мою сумку. Я тоже озадачилась, наблюдая, как она роется в вещах. Ничего же особенного там нет. Укроп, смена белья, запасные штаны с рубахой, кошель, писчие принадлежности да кое-какие чайные травки.

И амулет-«имя». Даже два.

Вёртка подбросила в воздух сначала амулет-«имя» Зима, который я как забрала у него ещё в Ярмарочном, чтобы знающий не спалился, так и забыла вернуть, закрутившись с делами. И Зим забыл попросить обратно – или постеснялся, или не хотел лишний раз нарываться на «хладнокровного». А следом вылетел второй амулет – Вьюжена, найденный в темнице.

– И что это значит? – я нахмурилась.

Капель крови-то мы в «именах» не носили, как и чар. Амулеты служили обычными указателями на нас как на носителей силы и пропусками в остроги. Всё.

Но так думала лишь я. Вёртка считала иначе.

– Уверена? – я изумлённо уставилась на подругу. – Здесь, в пещере, есть следы Вьюжена? Но этого не может быть! Он же умер в Ярмарочном!

Она качнула головой. Глаза-солнышки разгорелись от возбуждения. Нет, заявила Вёртка однозначно, погибший знающий здесь был, причём совсем недавно. «Имя» впитало много пепла силы – остатков чар, но я их не ощущаю, потому что умею искать лишь пепел искрящих. И вообще не по зубам мне безлетные и их тонкое, скользкое как лёд, чаротворство. Попробовала бы поискать – лишь «соскользнула» бы, как с теми старостами из Заречного – любителями великих дел. В них я тоже не ощущала силу, «соскальзывая», едва начав поиски. А она, Вёртка, просто не проверила амулет-«имя». Ни нужды не было, ни подозрений… до сего момента.

Я тяжело села на ледяной камень и зажмурилась, понимая.

Вот почему меня так дёргало на это проклятое слово «вьюга». Вот что не успело рассказать воспоминание Ясена – тогда, в Сердце, когда Зим бездумно разрушил чары искрящего. Оно не успело назвать имя Забытого.

Вьюжен – это и есть Стужа. Забытый, который, если верить Зиму, проснулся больше пяти лет назад и долго таился среди знающих. И никто, ни одна сволочь, не понял, кто он такой.

«Скользкие» чары», – шепнула Вёртка.

Однако события в Ярмарочном принимают странный оборот. Зачем разбудили душу Светлы – понятно, чтобы Стужа набрался необходимых сил. Судя по воспоминаниям погибших, Забытым всё равно, что поглощать. Любую солнечную силу усвоят, а Стужа дико потратился, пробивая стену в Сердце и выплёскиваясь ранней зимой. Но в Ярмарочном, напротив, он ещё больше выложился из-за Зима – да так, что не смог удрать из темницы в прежнем теле. Зачем он поднимал стены снега? Что пытался начаровать, закрывая город? Почему не пришёл в дом старосты сам, чтобы забрать душу искры? Он же считался знающим, его бы всюду пропустили.

Ничего не понимаю…

А Зим каков? Как он там сказал?

«Дружили мы. Вернее… У нас же в общине не дружат. И никого не любят. Это не принято. Но бывает, что люди в чём-то сходятся. Притягиваются. Общаются».

Притягиваются, значит?

«И я его знал, Ось. Он в ту же зиму появился, когда и я. Мы неплохо общались».

И теперь я, кажется, понимаю, кто ты такой.

Доказательств, да, маловато – карта на коже, очевидно ведущая в логово Стужи, три куска силы безлетного вместо одного и домыслы… но всё равно жутко. И все твои, Зим, точные вопросы, и моментальное понимание, и верные догадки про ту же старую кровь, обязательное совпадение сезонов и Бурю… И даже непомерное любопытство касательно Забытых… Это память. Это отголоски памяти. В отличие от большинства вернувшихся, ты, Зим, память не потерял, нет. Тебя от неё отрезали. Но она осталась – там, за пеленой снега. И время от времени просачивается наружу и даёт о себе знать. А ещё, конечно, мертвецы, внезапно очнувшиеся от твоих простеньких чар. Сомневаюсь, что их пробудил бы обычный зимник. Теперь – сомневаюсь.

Как же хочется ошибиться…

Но Зим – или просто вернувшийся из удачных опытов, когда Шамиру ещё помогали искрящие, то есть невозможное ископаемое… Или осколок души Стужи в человечьем теле.

Вёртка тихо пискнула, напоминая. И меня догнало очередным озарением.

Безлетные дробятся на десятки осколков. И зверь Стужи, и дыхание, и память знает, что ещё, – это всё частички одного безлетного. Шамир отнял у безлетных способность к распаду… и Стужа не смог «собраться». Вместе с ним невольно пострадали и другие безлетные, но ослабить Забытого было важнее. А теперь способность вернулась.

Почему? Только ли от большой беды?

Подруга снова пискнула.

– Да, – кивнула я. – Согласна. И в знаниях Добры что-то об этом есть. Собраться безлетный сможет лишь целиком. Уничтожь одну частичку – всё, он навеки останется раздробленным. Поэтому после Забытых появилось так много псов, птиц-вестников и Уводящих. Это те, кто не смог соединиться. Но не смог и Стужа. И уже не сможет. Мы посекли и зверей, и дыхания. А сколько ещё осталось? Знать бы, на сколько частичек они дробятся…