— Хватит ныть. Никто не заставлял тебя сражаться. Мог просто признать его право лучшего или умереть в бою. Если не сделал первого — ты дурак, что не умеет оценить собственного мастерства и мастерства врага. Не сделал второго — трус! Получается, ты и то, и другое! Иди в пастухи, или утопись в Чёрной реке — всем плевать! Но не смей разносить это нытьё, как заразу, иначе я сам придушу тебя! — разгневался Тром.

Тром злился на безрукого воина. «Я победитель» — внушал он себе. «Всегда верно оцениваю мастерство. И, если этот момент настанет, уж мне-то хватит духу умереть в бою». Два раза за сутки очутиться в избе боли — это и так портило настроение. Вдобавок после того, что рассказал однорукий, вождь почувствовал себя уязвимым. Часть отчаяния бородача передалась и ему, будто он не был великим воином — четвёртым из Великой Сотни, самым молодым вождём, всегда уверенным в своих силах. И Тром бесился от этого. Что-ж, бородач вполне годился, чтобы вылить на него злость.

Вездесущий Марк появился на пороге избы, бросив сходу:

— О, проснулся. Ты, конечно, теперь вождь, но вряд ли это делает тебя бессмертным. Если сомневаешься, спроси у Комада. Мы еле успели вчера. Та кудрявая была лишней, да и всё празднование, если честно. Лучше бы лечился.

Тром злобно посмотрел на Марка: он любил честность, но не хотел, чтобы все эти люди вокруг слышали про его ошибки, вчера не казавшиеся такими очевидными. Но, коли всё уже было озвучено, решил не увиливать и ответил:

— Признаю!

Марк подошёл к нему и поднял покрывало. Задумчиво посмотрел на повязку и крикнул:

— Изергиль!

В зал вошла худая девка, что мучила его вчера вечером:

— Да, сотник?

— А где старуха? — грубо вмешался в разговор Тром.

— Бабушка дежурила всю ночь, сейчас она спит, — язвительно ответила девка.

— Бабушка? — переспросил Тром.

— Ага. Та — бабушка, эта — внучка. И обе — бабы боли, и обоих звать Изергиль, — с улыбкой пояснил Марк.

Тром устыдился, что так грубо говорил о бабушке при внучке: они и так слабые, к чему ещё больше втаптывать их в грязь? И разозлился на девку за то, что она внучка той старухи. А потом отогнал эти мысли прочь: в конце концов, он вождь, что они ему сделают?

— Изергиль, он может ходить? — верзила задумчиво смотрел на рану.

— Разве что ковылять. И то пока швы не разойдутся, — подчёркнуто равнодушно сказала молодка.

— Эй, ты разговариваешь с вождём! — воскликнул Тром.

— Я разговариваю с его сотником. А вам, может, и недолго ходить в вождях. С такой-то раной…

— Довольно! — в комнату вошла старуха, — Угомонись, демоново семя, чтоб тебя! А ты, вождь, не слушай её!

— Она говорит правду? Я останусь калекой?

— Можешь остаться, если не врачевать, как должно. Тебе нужен покой и лечение. Рана глубокая, но за месяц должна зажить, если правильно ухаживать. Пять дней побудь здесь, а дальше поглядим.

Марк отрицательно покачал головой:

— Ему нужно на сход. Узвар хочет собрать всех вождей, пока никто не уехал из столицы. Сказал хоть в телеге его привезти.

— В телеге не поеду. Если сотники узнают, что рана так тяжела — выстроятся в очередь на моё место. Мне не нужна репутация мёртвого вождя ещё при жизни. Старуха Изергиль, ответь: если я поеду на лошади, нога не отвалится?

— Это известно только предкам…

Сомнения одолели Трома. В столице слухи разносятся быстро. Поехать на телеге — показать слабость. Да, раненых нельзя вызывать на бой, однако после поправки желающих проверить, как сказалась рана на расторопности вождя, будет больше, если его провезут в телеге по всему городу, как мешок картошки. Ехать на лошади — тоже риск. Может статься, не выдержит нога. Увидят — смекнут, как всё плохо. Опять толпа соперников. В телеге хоть заживает рана. А от езды верхом можно и калекой стать, если старуха не врёт. С другой стороны — покажи, что ты в порядке, и долго ещё никто не сунется. Трома и так боялись, а сейчас, после победы над Комадом — пуще прежнего.

— Поеду на лошади, — твёрдо сказал Тром, — А ты, Изергиль, отправь внучку свою мне вслед. Может и не лишним будет, как знать…

— Я не завтракала ещё, бабушка, — попыталась возразить девка.

— Поговори мне тут! Котомку собирай, упрямица, и делай, как вождь приказал, — оборвала старуха.

Младшая Изергиль раздосадовано повернулась и решительным шагом вышла из комнаты.

— Где мама её? Тоже баба боли? — поинтересовался Марк.

— Та поумнее моего, в прачки пошла. А этой, вот, нравится людей мучить. Уж у неё к семнадцати годам и рука набита, и знаний от меня набралась — иные и к тридцати пяти столько не знают. Да только главного она не поймёт: забирает эта работа, высасывает без остатка, а наградой — кладбище из тех, кто у тебя на койке издох.

— Она тоже мёртвого Комада вспоминала вчера, — припомнил Тром слова младшей Изергиль тогда, в корчме, — Что-ж, никому из вас вождь, более искусный в бою, не нужен?

— Горной страной правят воины, и мне против этого не возразить. Наши границы — главное. Да как не сожалеть, что Комад ушёл, если один он помогал мне тут? Узвар давно свою бабу боли завёл, ему до нас дела нет. Грисвольд с Игги тоже к ней ходят. Курт и его люди старались помогать, пока Верт ему голову не отрубил. Десятники да свита Курта приходили всё реже, потом совсем перестали. Видно, другие дела у них…

Говорила она всё это с сожалением и досадой, но без нытья, готовая принять судьбу, как бы ни повернулось. Тром уважал это.

— Я тебе помогу. У меня своей избы боли нет, не обзавёлся пока, так что ты мне нужна. Только учти: чем лучше мне ногу выправишь, тем дольше моя помощь длиться будет. Хромому мне быстро голову отчекрыжат, как Курту. Без головы я тебе не помощник!

Марк расхохотался:

— Ну вот и поможем друг другу!

— Вы не пожалеете, воины. Те, в избах вождей — мне не чета. Дай бог пять раз в месяц врачуют. Только отваром больных поить умеют, да вожди не поймут. А я по три раза в день, а то и больше. И так почти пятьдесят лет уже. Мудрое решение, вождь.