– Я нормальный.

– Не хочешь говорить? Что-то случилось, да?

Санчо не ответил напрямую, просто продолжил:

– Килька думала, я на даче, просила привезти бабушкин ортопедический корсет, поясницу прихватило. Ехать сюда далеко, я сгонял в аптеку, меня отправили по другому адресу, купил и привез, потом назад…

Ника слушала и думала: «Зачем он так долго рассказывает? Точно что-то не то…» А Санчо закатил паузу, заполнив ее интенсивным поеданием маминых яств, не специально, нет, просто соображал, как сказать неприятную новость. Украдкой бросал на Нику вороватые взгляды, а она такая умненькая, все понимает и… не понимает ни черта в силу отсутствия жизненного опыта.

Нике двадцать два, но мозги шестнадцати лет – не развились, только физически она впечатляет – высокая, статная, формы имеет округлые, плавные, отсюда и выглядит старше. Плюс славянская внешность – голубоглазая блондинка с кожей молочного цвета, она реально похожа на прекрасную фею. Еще одно бесспорное достоинство Ники – ее жизненный опыт составлял ноль целых, ноль десятых. Однако тяни или не тяни, ничего ведь не изменить, и Санчо проговорил на повышенной скорости:

– Когда я вернулся в полной уверенности, что он уже дома, дверь квартиры была немного открыта… то есть нормально так открыта, можно было войти… Я сначала заглянул внутрь, в общем, свет горел… все, что умеет гореть, было включено. В прихожей… даже не знаю, как сказать… Там будто погромщики побывали и все разнесли. Внутри слышал голоса, войти не рискнул. И вдруг женщина как закричит… Я и рванул наверх. Не хватало вляпаться в историю. Ты не подумай, я не из трусости… из предосторожности… Нет, не собирался удирать, сначала надо было выяснить, что происходит, а потом уж действовать, верно?

– Я ничего такого не подумала, – перебила длинноватый монолог нетерпеливая Ника. – Говори прямо, что там случилось?

– Кричала его мать, ее увезли врачи. Внизу, кстати, стояла скорая, значит, к ней приехали. А самого Илью… его вынесли в мешке. Такой черный мешок… м… для трупов.

– Мешок? Для трупов? Но если в мешке был… Ты уверен?

– Что в мешке был он? Лица, конечно, я не видел, мешок был застегнут на молнию… А почему мать так кричала, почему ее врачи под руки увели? Она не в себе была. И в квартире разгром. Еще там слышались голоса… мужские. Сама подумай: медики, какие-то мужчины, безумная мать, открытая дверь… менты там были. Похоже, пришили его, Ника. Пришили.

Так как Санчо отодвинул тарелку, Ника, ничего не сказав, принялась убирать со стола. Когда происходят такие события, в них не сразу и веришь. Разумеется, человек смертен и даже внезапно смертен, как сказал классик, сама по себе смерть не должна удивлять, это естественный процесс. Но внезапная смерть от руки убийцы всегда роняет в душу страх, что жизнь слишком хрупкий подарок, защитить ее практически невозможно, и чужая смерть примеряется на себя. Правда, подобные мысли беспокоят людей много старше, молодые полагают, будто они бессмертны, но у двух полуночников особые обстоятельства, выбившие их из привычного состояния. Наконец, Ника присела напротив Санчо за чистый стол, робко спросила:

– И что теперь делать?

– Сколько времени? – не ответил он, потому что не знал ответа.

– Три часа ночи.

– Я забыл… С Новым годом. Вдруг он будет лучше старого?

– Мне кажется, лучше уже не будет никогда, – вздохнула она.

– Будет. Обязательно будет.

Из ее прозрачно-голубых глаз выкатились прозрачные слезы, но Ника еще не знала, что, кажется, и он попал круто.

Рассвет зимой уныл и безлюден…

Между прочим, после праздников обостряется ощущение пустоты, а то и конца света, подобное настроение Павел прочувствовал, поглядывая на Феликса, но помалкивал, пока не развез по домам Вениамина с Женькой. Ребята еще зеленые, при них обсуждать проблемы, задевающие самолюбие, нетактично, некорректно, неэтично, ибо пострадавшая сторона без того чувствует себя униженно. Наконец Павел и Феликс остались одни, мчались по вымершим улицам, встречая почти пустые трамваи и троллейбусы, маршрутки и автобусы – редко кто ехал в столь ранний час на работу. А у них закончилась рабочая ночь, но это дело десятое, внимание сосредоточено на удрученном Феликсе, надо бы как-то вернуть его в прежнее состояние.

– Послушай, – заговорил Павел уверенным тоном, который просто обязан внушить оптимизм другу. – Ее слова ничего не значат, ты же в курсе, какая Ольга лживая. (Феликс отмолчался, это не в его духе, стало быть, серьезно приуныл.) Я постараюсь встретиться с другом отца, он узнает точно, правда ли, что эта стерва (впервые Павел выразился грубо о женщине) займет твое место. Если правда, я постараюсь убедить, что это нонсенс: патологоанатом – и вдруг следователь, ситуация достойна комедийного кино.

– Судмедэксперт, – вяло поправил Феликс.

– Повеситься можно от счастья, что ее прилепили к нам, – не на шутку разошелся Павел. – Какой из нее эксперт, мы отлично знаем: уровень санитара.

– Не стоит ни к кому обращаться, – воспротивился Феликс на сей раз в своей категоричной манере. – Не люблю, когда за меня начинают хлопотать, будто я действительно ничего не стою.

– А я за себя буду хлопотать, из эгоистических соображений.

– Но тебе-то выгодно, чтобы я оставался оперативником…

– Нет. – И Павел взглянул на него с укором, но Феликс угрюмо смотрел в лобовое окно. – Мне выгодно, чтобы твое моральное состояние было в норме. Кстати! Твоя смена профессии никак не скажется на нашей работе, мы просто будем вести и твои, и мои дела, не объявляя об этом окружающим, кроме наших ребят. Как я придумал, а?

– Классно, – без оптимизма отозвался Феликс.

– И уж тем более невыгодно, чтобы злобная баба маячила каждый день перед нашими носами. От нее в морге не было прока, а у нас… нам она будет только мешать. Зря мы ее покрывали!