Но мы еще друг друга уговариваем не пугаться, взять себя в руки и поминаем поминутно, то один, то другой, что отец человек разумный и на рожон не полезет, а укроется где-нибудь. А в голову тем временем лезет реальная в своей рациональности мысль, что если немец при такой подготовке сейчас начнет бомбить завод, то никакие укрытия помочь будут не способны…

Мама, трясущаяся, не способная застегнуть кофту на себе, пугает ужасно. Она рвется бежать к заводу, твердя, что пока доберется, все и закончится… а я-то на костылях, беспомощный, слабый, и не могу даже удержать ее, и все твержу только, что отбоя все ж дождаться необходимо…

Потом во дворе. Народу много, кто-то, как и мама пытается куда-то бежать, кто-то просто рыдает, глядя на небо, а две девушки с повязками на руках, видно патрульные, растопырив руки, стараются всех загнать в подвал третьего подъезда, где организовано бомбоубежище. К ним присоединяется дворник, дядя Ваня. Да и те немногие мужчины, что не на смене, быстро приходят в себя и принимаются подталкивать, уговаривать, а то и покрикивать на перепуганных женщин.

А мне остается только повторять матери, удерживая ее возле себя, что без нее я не дойду, не спущусь, не смогу управиться с костылями.

Когда раздаются первые взрывы, до бомбоубежища мы добраться не успеваем. Еще не в стороне нашего завода, а где-то на большем отдалении, похоже, что на «Красном Двигателе».

А в подвале тесно, он явно не приспособлен к такому количеству людей, быстро становится душно, дети и многие женщины плачут. Но когда взрывы начинают звучать ближе и почти беспрестанно, все затихают. Сначала старушка из углового подъезда, а потом и многие другие принимаются молиться. Их никто не одергивает… да и кого одергивать-то? Вон, и моя матушка, женщина хоть и не партийная, но идейно правильная… как я за нее всегда знал – учительница все-таки… забормотала «Отче наш». А у меня и язык не повернулся ее оговаривать.

Часа два спустя, после прозвучавшего отбоя, нас выпустили из подвала. И дворник тут же кинулся к сараям, среди которых стояла и конюшня, с приписанными к нашему кварталу лошадью и подводой. А вскоре, снарядив телегу и собрав мужчин, дядька Иван уехал на завод. Меня не взяли… как же это было тяжело, когда старый уже человек хлопает тебя по плечу и отказывает, потому что ты слабее него…

Мать и многие другие женщины кинулись следом, и я пытался пойти за ними, но не успел. К тому моменту, когда добрел до угла дома, только и увидел, что на проезжей части их подобрала полуторка и увезла в сторону чадящего пожарища.

Но я все равно шел, почти забыв о боли в ноге. Мимо проезжали другие подводы и грузовики, но на мои просьбы взять с собой, ответ был один: «– Иди домой солдат!» – никому такая обуза, каковой я выглядел на тот момент, была не ко времени.

Да, в общем-то, они оказались правы – я смог пройти лишь квартал, когда понял, что больше не способен передвигать ногами и повалился в жухлую траву, прямо возле тротуара. А потом сидел в ночи на опустевшей улице и рыдал в голос, кляня свои беспомощность и бесполезность.

Утром я узнал от соседей, что литейку, которую возглавлял отец, разбомбили полностью, а ведь он, когда началась война и многих мужчин даже с горячего производства демобилизовали, сам опять стал вставать к домне.... говорили, что от прямого попадания взорвались печи, а крыша рухнула внутрь цеха…

Родители вернулись домой к вечеру. И вот, когда они появились на пороге нашей квартиры, все в саже, усталые настолько, что мать еле шла, и отцу, несмотря на перебинтованные руки, приходилось ее поддерживать, вот тогда на меня и снизошло то чувство ничем незамутненного счастья, подобное тому, что сейчас светилось на лице сержанта Петровой.

Нет, в бога я верить не начал… но вот в чудо, или лучше сказать – счастливый случай, наверное, да… а иначе как? На момент начала налета отец оказался не в производственных помещениях, а в здании парткома, которое, как и головная контора, располагалось на хорошем отдалении от остальных промышленных построек.

Да, потом были еще два таких же адовых дня – ожидание в неизвестности, муки из-за собственной никчемности и попытки удержать мать дома, которую отец велел мне ни под каким предлогом на завод не пускать. Впрочем, ночи тоже были тяжелыми – напряженное ожидание тревоги, спешная дорога на пределе сил, как только она отзвучала, и несколько часов в окружении плачущих женщин и детей, под нескончаемый грохот взрывов.

После первой ночи, проведенной в подвале, все живущие в окрестных домах старались уйти в болотистые пустоши, что раскинулись сразу за последними кварталами нашего соцгорода, отстроенного вместе с заводом совсем недавно на отвоеванных у этих же пустошей землях. В бомбоубежищах оставаться боялись, потому что уже поутру первого дня стало ясно, что последней волной немцы прошлись по жилым кварталам, в результате чего на улице Комсомольской и проспекте Октября были разрушены полностью несколько домов, а соседние пострадали сильно. Но самое страшное, что засыпало несколько щелей, в которых укрывались люди.