Глебов больше не боится и не паникует – это плохо, но его злость мне тоже подходит и надо, чтобы её было больше. Я включаю правильную интонацию:

– Нет, Ваша честь, эти мальчишки – добровольные глупые мстители. И я, в отличие от Вас, хорошо понимаю, с кем связалась… Только я не топлю котят, Глебов, предпочитаю рвать пасти крокодилам. И Вы, к слову, не самый зубастый из них.

– Поговорим с тобой, сука, в другом месте и по-другому, – мой оппонент взбешён и в очередной раз отрывает свой судейский зад от скамьи.

– Здесь, Глебов, и сейчас, – произношу ледяным тоном и с удовлетворением замечаю изумление и растерянность на физиономии судьи. Ему всей жизни не хватит, чтобы научиться с такой интонацией выносить приговор. – И да, Ваша нечесть, говорить будем по-другому.

– Может, я сяду за руль? – спросил Одиссей, когда мы пролетели перекрёсток на жёлтый свет, но под моим взглядом осекся. – Просто напомните мне в следующий раз, что у меня тачка ничуть не хуже, чтобы я к Вам больше не подсаживался.

– Договорились.

– А куда мы едем, кстати?

– На мою «Крепость» глянем – соскучилась. А потом Белке гостинчиков отвезём.

– Диан, Вы совсем не волнуетесь? – Одиссей заглядывает мне в глаза.

– А чего дёргаться? Всё уже случилось. Пусть не совсем гладко, но главного мы ведь добились.

– Ну, так-то у нас могут быть неприятности – Глебов с серьёзными людьми завязан. Вам стоило меня предупредить о своих… э-эм… способностях.

– Одиссей, ты боишься, что ли? Можешь пока поездить с Андрюшкой, но я тебя уверяю, что никто не станет нам досаждать. Я смогу вас с Риммой защитить и, в крайнем случае, Тимур нас подстрахует.

– Я за Вас боюсь, между прочим, – оскорбился адвокат. – И не надо ко мне лепить своего Андрюшу, я ему не нравлюсь. А Мендель, кстати, знает, что Вы умеете… ВОТ ТАК?

– Нет, но подозревает. А Баев знает, я как-то попыталась его ввести в транс, – я рассмеялась, вспомнив свой облом.

– Баева? Ну, уж Вас-то наверняка он простил. Да как он вообще Вас сюда отпустил?

Я быстро перестроилась к обочине и резко затормозила, от чего моего адвокатишку-догадайку едва не размазало о переднюю панель, благо, он всегда пристёгивается.

– Малыш, давай-ка с тобой проясним одну вещь, – я развернулась к побледневшему Одиссею. – Если у тебя есть вопросы, то ты их мне озвучиваешь и не строишь догадки. Либо держишь язык в… за зубами. Окей?

– Я думал, что это не моё дело, – Одиссей поправил очочки, – но да – мне интересно, какие у Вас отношения с Баевым. Ну, просто он не замечен в благотворительной деятельности, а тут такой подарок!.. Вот я и подумал…

– Он мой… друг – не любовник. – Я заметила скепсис на круглой мордахе Одиссея и добавила с улыбкой: – Нас подружила поэзия.

– Круто! А с кем у Вас тогда секс? – И предупреждая мой возмущённый протест, Одиссей пояснил: – Имейте в виду, что личный адвокат – это как священник. Короче, я должен это знать. С этим-м, как его – с Феликсом?

Слово «секс» в одном контексте с этим именем сработало как пусковой механизм. Я долгие годы умело отделяла секс от… Любви? Пусть будет это слово. Теперь же моя прежняя философия не хочет работать. Что-то сломалось… Когда? В Париже? Или, когда я на несколько дней потеряла Фели?

Без секса мне, конечно, нелегко, но я могла без него обходиться целых два года, а без Феликса… Вчера мы поговорили совсем недолго – Фил был на взводе и сказал, что не отдаст меня никому.

Господи, почему всё так?! Мы с ним оба прокляты, что ли?

Не отдавай меня, Фели!

– Ди, телефон! – прорывается голос Одиссея. – Вы не слышите? – он протягивает мой мобильник.

– Диана, это бомбища! – верещит из динамика Светлана. – И если меня не выметут завтра с работы, моя карьера взлетит!

Она накидывает вслух несколько вариантов удачного развития её карьеры после интервью.

– Боже, Диана, как Вы это сделали? Я должна была видеть!

– С помощью доброго слова и пистолета, – отшучиваюсь.

– Эх, жаль только Ваша Римма заставила вырезать отличный кусок, нам не хватило его глаз. И с именами засада… Ну как – столько инфы – и никаких имён?!

– Вам не нужны имена, Светлана, эти люди сами себя узнают в сегодняшней исповеди и порвут нашего раскаявшегося грешника.