— Довольно! — зверь вздыбил холку и тихо зарычал. — Тебе стоит проявить благоразумие, дитя, ведь ты здесь только гостья.

— Что вы мне можете сделать такого, что было бы хуже того, что есть? Убьёте? Отправите к тем демонам? Заставите в вечной агонии страдать от боли? Что? Почему мне вообще должно быть не наплевать на этот мир и этих людей? Почему я должна разгребать это дерьмо? У вас же тут вообще век 18? 19? Вы вообще представляете, откуда я?

Встав и отряхнув прилипшие иголки, я отвесила шутовской поклон.

— Неприятно было пообщаться.

— Душа твоего ребенка никогда не обретет покой, а если ты решишь все же вредить этому миру, то я отправлю его на темную сторону, где он станет либо одной из тварей, либо их едой. — зверь сверкнул на меня своими алыми глазами.

К горлу подкатил неприятный ком. В ужасе взглянув на него, я стиснула в руках подол ночнушки.

— Не посмеешь…

— Я глас бога, и это мое последнее слово. Я даю тебе 10 лет, чтобы построить академию для темных магов, после этого ты вольна будешь умереть. До этого времени душа ребенка будет храниться у меня.

Волк фыркнул и, развернувшись, скрылся за деревьями, будто растворившись в темноте.

Светлый передернул плечами и, словно дуновение ветра, исчез в воздухе, не проронив ни слова.

Мрази, какие же вы мрази, а не боги. Даже сдохнуть не дадут.

Я глубоко задышала, стараясь подавить панику, ноги окоченели от холода, сорочка прилипла к телу. Происходящее не укладывалось в голове, словно весь мир был против меня.

Огромный темный зал. Колонны из оникса, пропадающие в вышине свода. Здесь нет окон, никогда не бывало солнце, единственный источник света — это оплавленные алтарные свечи, стоящие передо мной. Безумно долго тянутся минуты, у юных адептов, что впервые посещают храм, очень быстро появляются галлюцинации. Им кажется, будто бог говорит с ними, но на самом деле они говорят лишь со мной.

Тихие шаги, несколько человек волокут старца. В потрепанной, застиранной рубахе и свободных штанах. Да-а, они все так выглядят. Все, кто больше никому не нужен, ни на что не годится.

Старик встал на колени перед алтарем, его руки дрожали, но он храбрился, стараясь спрятать их в рукава.

— Почему же ты не смотришь на меня, Мартирас? — я сделал шаг вперед, свечи хорошо освещали мое лицо. — Для многих здесь это честь.

Плечи пленника вздрогнули.

— Я слышал, что, войдя в этот храм, единственное, что ты здесь увидишь — это лицо смерти.

Я невольно улыбнулся, вспоминая многочисленные страшилки, рассказанные про меня.

— А еще я выпиваю душу через взгляд.

Старец покачал головой, но промолчал. Я наклонился и погладил его седую макушку.

— Не бойся, страх портит кровь.

Я чувствовал, как напряглось его тело, сковывающий ужас прошелся по хребту, кажется, он даже перестал дышать.

— Приступим?

Не успел мужчина даже вскрикнуть, как моя рука сжала прядь волос, запрокинув голову и оголив шею. Мой сияющий золотом клинок милосердно рассек гортань так, что старик это даже не почувствовала.

Черная в неверном свете кровь пролилась на алтарь. По храму пробежала дрожь, словно рядом вздохнул чудовищных размеров исполин.

— М-м, боги сегодня милостивы, жертва была хорошей, плата принята.

Видение нахлынуло резко. Это был лишь малый обрывок, но он выжал последние силы, оставив напоследок липкое чувство страха, как от слишком реалистичного и жуткого сна.

Это твое прошлое?

Как видишь, я стараюсь не нагружать тебя лишними воспоминаниями. Если ты разом получишь все, что я знаю, с высокой долей вероятности сойдешь с ума.

Действительно.

Боги, я чувствовала это — холодный клинок в руках, он был словно продолжением меня самой. Дрожь этого старика, его замерший в испуге разум, словно кролик, смотрящий на лису. Отвратительно правдиво и слишком… пугающе. Ньярл улыбался, несмотря на то, что в душе всегда оставался спокоен, но он видел, как кровь стекает на алтарь, как наполняется силой храм. Его сознание ликовало, и я ощущала его гордость, удовлетворение от своей работы и равнодушие к чужой участи. Он убивал без капли сожалений, хоть и понимал, насколько это жестоко, а я сейчас сама, словно загнанная в клетку мышь, сбежать не получится, и в чьей-то руке наверняка заготовлен клинок.