* * *

Веефомит сомневался: стоит ли включать главы из "Прыжка" в свою книгу. Он кое-что выписал и теперь остановился на Х1 главе, где описывается сам прыжок, где:

"... Пашка, словно заявляя всему свету о своей исключительной состоятельности, вакханируя и бунтуя против этого огненного и красивого корабля, медленно движущегося в ночи по течению, посмотрел в изумленные глаза подбегающего Ивана и, криво усмехнувшись, спружинил от белого ограждения, и неостановимо и навсегда полетел белым стремительным телом в кошмарный, но такой притягательный забортный мир..."

– Кто же из них прыгал?
– подумал Веефомит, - И если один к себе, то другой от себя или оба - к себе? Нет, не буду включать.

И он перечеркнул уже выписанное, посмотрел тираж.

Ого! Леониду Павловичу когда-то здорово везло. Если, впрочем, это можно назвать везением.

Веефомит думал:

"Сильный слабого вытесняет. Умный глупого не всегда. Но у всех есть голова для притязаний проявить себя. Ты способен на это, и я способен на такое же, на высоту чувств. Бац - и прыгнул. Безо всякой необходимости. Теплоход останавливают, спускают шлюпку, шторм, никого не находят, друг сходит с ума. Зато доказал - героизм без необходимости опасная вещь. Из всей этой истории можно сделать вывод, что один из них уел другого. Прыжок - элементарная потребность в действии."

Он так подумал и записал эти мысли, а потом и их перечеркнул, закурил. Вдруг возмечтал, что сейчас дойдет до истины и поймет простоту Кузьмы. Вновь открыл "Прыжок".

Дальше шли противоалкогольные диалоги, о наркомании, про уличную девку, лирика, поганое прошлое, есть и налеты стариков-консерваторов... И как оригинально, безо всяких штампов выполнено.

– Нет, - вслух сказал Веефомит, - он тогда не мог знать, что эти темы станут модными, они были в самом зародыше, и нет ни слова о власти и системе. Как мистически удачно он уложился в новое русло! Интуиция выживает? Да, здесь какая-то загадка.

Он перелистнул страницу и прочел прекрасный отрывок:

"И самое-то главное - его не отличишь в массе, его и подозревать неэтично. За что! Он такой же, как все, даже чаще других добивается справедливости, умнее многих, логичнее и напористее, это и ставится в заслугу. И никто не станет подозревать в грязном и мерзком, потому что он за новое, в числе первых, быть может, он и сам прячет от себя это главное за ширмой благородных иллюзий. Его ещё светлевшие люди-соратники похлопают по плечу и представят: "Вернейший друг. За дело себя положит!" А что, и положит, и спать-есть не будет, не добирать прелестей жизни, а своего добьется; но когда уж добьется, то тут-то из него выползет..."

Дальше было написано "змей", но Веефомит сказал вслух:

– Природа, - и перелистнул страничку, бегло пробежался по строчкам:

"... Эти бабочки облепили весь теплоход, когда в три часа ночи они вышли провожать девушек.

– Они живут всего один день, - грустно повторял Пашка...", "Просто уму непостижимо, как это они не остались вместе с ними на этом пустынном ночном причале, где тускло светили... где лай деревенских...

– Господи, неужели мы всё это забудем!"

– Ну, это лирика, - сказал мудрый Веефомит, - а вот дальше он рассказывает Пашке, как сам когда-то выпрыгнул из лодки, в которой скоморошничал пьяный отец, как плыл и чуть не утонул, и была истерика. Иван расчувствовался, слезы на глазах, ему удалось приблизить, оживить те давние ощущения, и тогда наркоман Пашка, возжелав испытать то же самое, выпрыгивает. Вот оно это место перед прыжком:

"Ивану не терпелось закончить этот ни к чему ни ведущий разговор.

– Зачем ты меня обманул? Ты же не выбросил анашу, - сказал он раздраженно.

– Забыл.

Иван ядовито усмехнулся:

– Я поражаюсь твоему безволию.

– Причем здесь безволие?
– Пашка заторопился.
– Это мне помогает жить бодрее.

– Хихихать, по-твоему, бодрее?

– Да брось ты! Что там хихихать, я не о том, ты ведь можешь писать в обычном состоянии, а мне для творчества не хватает именно этого.

– Дурости, - усмехнулся Иван.

– Ты думаешь, я не смогу прыгнуть?
– загорелись глаза у Пашки.

– Пока ты занимаешься косяками, ты просто торчок, а потом и вообще закиснешь.

– Я не смогу?!
– повторял Пашка, и какой-то лихорадочный блеск заиграл в его широко открытых глазах..."

Веефомит захлопнул книгу, чиркнул спичкой, окутался дымом.

"Желание слияния, понимаешь ли... Оба прыгали, но ведь Леонид Павлович ещё и в тираж сиганул, - молчал Веефомит в кресле, - Да и было все по-другому. Нет, не буду включать. Перескажу своими словами".

И он взялся за ручку. Написал:

"Леонид Павлович, как утверждали тогда критики, в необыкновенном лирическом символизме верно отразил столкновение добра и зла и вывел современного деятельного героя. Привычные символы - корабль-общество, течение, ночь, рассвет, юность, старость, вода, звезды, пороки, искушения, прыжок, как гибель неверных устремлений, - приобрели острое современное звучание. Нет, я, конечно, утрирую, все это писалось тогда критиками более точно и умно, но повесть пришлась именно ко времени, настольная книга нового курса. Одно только печально: кто-то из них сам себя толкнул за борт. Абсурдно допускать, что оба правы".