НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ ГАЦУНАЕВ
КОНЦЕРТ ДЛЯ ФОРТЕПИАНО С ОРКЕСТРОМ
Андрей взглянул на часы, выключил аппаратуру и устало потянулся, вскинув над головой руки. Ныли виски. Пощипывало глаза. Во рту стояла противная сухость от дюжины выкуренных сигарет. Он поднялся с кресла - узкоплечий, по-юношески стройный в облегающей джинсовой паре, - одернул куртку и, подойдя к окну, приоткрыл форточку. Тотчас в комнату дохнуло резкой, обжигающей свежестью морозной ночи.
Из окна открывалась величественная панорама на посеребренные лунным сиянием снежные пики и мрачноватое ущелье, в глубине которого мерцали едва различимые отсюда огоньки горнообогатительного комбината. Там, внизу, еще только начиналась осень, а здесь уже давно выпал снег, и ртутный столбик неизменно опускался по ночам на несколько делений ниже нуля.
Погода стояла великолепная, но Рудаков знал, что со дня на день зима здесь обоснуется капитально, снежные заносы поднимутся вровень с крышей, и, чтобы добраться до площадки с приборами, надо будет каждое утро пробивать в сугробах глубокие траншеи. Прекратится сообщение с "большой землей", останется только радиосвязь, и в случае чего рассчитывать придется только на самого себя.
Вообще-то крайней необходимости зимовать на снеголавинной станции не было. Приборы и аппаратура могли работать в автоматическом режиме. Но, во-первых, автоматика, как правило, выходила из строя в самое неподходящее время и для ее ремонта приходилось снаряжать целую экспедицию, а во-вторых, Андрей сам изъявил желание зимовать на станции и, как его не отговаривали, настоял на своем. Хотелось побыть наедине с самим собой, проверить силы, убедиться, что душевное равновесие вернулось к нему полностью и навсегда. В конце концов он имел на это право. На базе знали это, и разрешение было получено. И тут неожиданно для всех Борька Хаитов, никогда прежде не тосковавший по лаврам Робинзона, заявил, что отправится на снеголавинную станцию вместе с Андреем. Казалось, Рудаков откажется от напарника, но он только пожал плечами.
...В ту февральскую ночь ничто поначалу не предвещало катастрофы. В сложенном из неотесанных камней камине уютно потрескивали поленья. Из транзисторного приемника лилась негромкая музыка - по "Маяку" передавали концерт для фортепьяно с оркестром Рахманинова. Аппетитно пахло свежесмолотым кофе. Галина постукивала посудой на кухне, накрывая стол к ужину.
Она только что вернулась с обхода, раскрасневшаяся от морозного ветра, отдала мужу тетрадку с записями, смахнула веником снег с валенок и, раздевшись, отправилась на кухню. Андрей сравнил показания приборов с записями автоматов, передал сводку на базу, пожелал дежурному синоптику спокойной ночи и выключил аппаратуру.
– Рудаков!
– негромко окликнула из кухни Галина. Они были женаты уже больше года, но ей по прежнему нравилось называть его по фамилии.
– Иду.
– Не слеши, Рудаков. С ужином придется подождать.
– Тесто не взошло?
– Про тесто забудь до oтпуска. Поедем к маме, она тебя обкормит печеньем.
– Тогда в чем дело?
– В сводке. По моему, последняя цифра неправильная.
– Сто восемьдесят семь?
– Андрей заглянул в журнал.
– Да. У меня записано двести с чем-то.
– Посмотрим.
– Рудаков раскрыл тетрадь и отыскал нужную запись.
– Ты права, двести четырнадцать.
– Вот видишь.
– Что "вот видишь"?
– Кто-то из из нас напутал.
Она почти неслышно пересекла комнату у него за спиной, мягко ступая в вязаных носках, сняла с крючка дубленку и пуховый платок.
– Погоди, - остановил ее Андрей.
– Проверю показания автоматики.
Он включил аппаратуру, дал ей прогреться и защелуал тумблерами.
– Сто девяносто два.
– Час от часу не легче, - вздохнула Галина.
– Пойду проверю.
– Действительно, чертовщина какая то! Может, я лучше схожу, а?
– Сиди уж!
– Она натянула валенки и завязала платок под подбородком.
– Автоматы свои лучше проверь. Я быстро.
Она помахала ему варежкой с порога розовощекая, голубоглазая, вся неправдоподобно яркая, словно матрешка из подарочного магазина, и вышла, точно прикрыв за собой дверь.
Что-то шевельнулось в нем, дрогнула какая-то потайная струна, загудела, тревожным эхом удараясь в закоулках сознания. Тревога ширилась. Он упрекал себя за то, что отпустил ее одну в ночь под мертвенный свет звезд и зловещее синеватое мерцание морозного снега, в ужасающее одиночество и жуткую тишину горной ночи, жадно глотающую каждый шорох, каждый отголосок живого.
Он шагнул к двери, но тут лихорадочно загудел сигнал вызова и замигала красная сигнальная лампочка. Андрей схватил наушники и до предела крутанул верньер громкости.
– Ты меня звал?
– Голос Галины звучал отчетливо, словно рождался под его черепной коробкой.
– Я?
– оторопел Рудаков.
– Что с тобой? Где ты?
– - Какое это имеет значение?
– Голос был отрешенно-безразличный. Казалось, она не слышит его, просто рассуждает вслух.
– Теперь уже все равно. Прощай, милый... Милый... Слово какое ласковое... Милый...
– Да что с тобой?
– заорал он, чувствуя, как волосы на голове поднимаются дыбом. Она услышала.
– Со мной все хорошо.
– Она произносила слова медленно, почти по слогам, и слышать это было невыносимо.
– Прощай, Андрей. Сейчас...
Он отшвырнул наушники и, не разбирая дороги, слепо ринулся к двери. Чудовищной силы удар потряс дом до основания. Заколыхалась земля. Вспыхнул и погас свет. В кромешном мраке все ходило ходуном, что-то рушилось с треском и скрежетом, звенело стекло... Но страшнее всего был доносящийся снаружи воющий грохот, будто сотни обезумевших экспрессов сорвались с рельс и напролом мчатся, набирая скорость, вниз по каменистому склону.