Леру с супругой он по совету врачей отправил в Южную Африку на сафари, и, по словам жены, африканское солнце, девственная природа и круглосуточное общение с дикими животными действовали исцеляюще на ее психику, что радовало отца и скрашивало вынужденное его одиночество. Оставалось лишь до конца разобраться с этой свалившейся на его голову чертовщиной и рассчитаться, как и подобает в его положении, с виновником своих бед.

Задернув шторы, Зотов вернулся за стол и снова взял в руки листы отчета, и так, взбадривая себя чтением этой научной фантастики, кофе и коньяком, он допоздна боролся с одолевавшим его искушением – устранить все связанные с соседом проблемы одним снайперским выстрелом, и не найдя более богоугодного решения, завалился спать в комнате отдыха.

Проспав до семи утра и поднявшись с дивана, он с сожалением вынужден был признать, что прежнее искушение никуда не исчезло, а новых идей в голове не прибавилось, и, желая проветрить мозги, он быстро умылся, оделся и вышел на улицу, предупредив об этом внутреннюю охрану.

Утопая по щиколотку в снежной каше и мысленно матеря лоботрясов дворников, Зотов в промокших насквозь ботинках вышел на Невский проспект и завернул в первый же подвернувшийся ему ресторан, где заказал себе завтрак, пару резиновой обуви и шерстяные носки. И дремавший до этого у входа в безлюдый зал пожилой охранник рванул за объявленное им вознаграждение в близлежащий бутик, вскоре вернувшись с парой носок из верблюжьей шерсти и резиновыми полусапожками фирмы «Найк».

Переобувшись в них, Зотов с блаженной улыбкой сел за накрытый для него стол и с аппетитом съел овощной салат с авокадо и глазунью из трех яиц с беконом, а после чашки черного кофе окончательно разомлел. Возникло желание плюнуть на все эти вирусы, укрыться в своем загородном доме и там отсидеться, а одновременно квартиру себе новую подыскать, но очень быстро он устыдился собственной слабости, походившей на бегство, и, разозлившись на самого себя и напугав официантку, воскликнул вслух:

– Сам пускай убирается! А если откажется, тогда я его…

И вновь в голове у него замелькали картинки родом из «девяностых», преследовавшие его до сих пор, но вместе с тем появилась и свежая обрадовавшая его идея: «А что если этого козла в тюрьму засадить. Пусть там зеков перевоспитывает!»

Осуществить это с учетом вороватости коммуналки и обширных его в правоохранительных органах связей было делом несложным и, можно даже сказать, богоугодным, и, заказав себе еще кофе, он предался сладостным грезам о пребывании Ланцова на «зоне», но спустя какое-то время ему это наскучило, и он подумал вдруг с сожалением: «Долго он там со своим вирусом не протянет, и талант его пропадет впустую. Его бы в бизнесе как-то задействовать».

Загоревшись этой идеей, он стал размышлять над возможными способами использования болезни соседа в своей предпринимательской деятельности, и они показались ему настолько перспективными и малозатратными, что с «посадкой» его он решил подождать, однако слежку за ним до появления необходимых бизнес-условий продолжить, перенацелив с этого дня сыщиков на сбор необходимого ему компромата, хотя это и не решало его проблему с жильем.

А в это время ни сном, ни духом не ведавший о нависшей над ним угрозе Ланцов переминался с ноги на ногу и нервно курил у дверей «Всероссийского института физиологии и биохимии» в ожидании сына. Тот уже прилично опаздывал, и только после третьей выкуренной им сигареты к остановке подъехал битком набитый автобус, и выбравшийся из него помятый в дороге Вадик трусцой, проваливаясь в мокром снегу, устремился к отцу.

Оформив на проходной одноразовый пропуск, Ланцов вместе с сыном поднялся в лифте на пятый этаж, где Вадик открыл ключом расположенную на лестничной площадке дверь без таблички и завел его в тесное помещение, забитое книгами, пачками связанных веревками журналов, а также множеством склянок с разноцветными жидкостями и затерявшимся среди них небольшим микроскопом, вызывавшим у Василия Васильевича прежде столько насмешек и негативных эмоций.

– Вот это и есть мой храм науки, – с иронией, обводя рукой кабинет, сказал Вадик отцу. – Per aspera ad astra, что значит: «Сквозь, тернии к звездам».

– Да-а, отсюда высоко не взлетишь, – осматривая лабораторию сына, разочарованно произнес тот, после чего поинтересовался: – А где же твои лягушки?

Его познания в биологии едва дотягивали до уровня средней школы, и Вадик принялся его просвещать, что он по специальности своей биохимик и, стало быть, никаких лягушек не режет, а изучает входящие в состав живых организмов химические соединения, что позволяет научно объяснять различные биологические явления, в том числе и наследственность, и Ланцов живо отреагировал на эти слова:

– Вот и объясни мне тогда, в кого ты такой бессребреник уродился.

– Ну, до этого я еще не дошел, – усмехнулся Вадик.

Сдав ему образцы крови из пальца, слюну и мазки из носа, Василий Васильевич, слушая разъяснения сына, с интересом понаблюдал за их молекулярным составом через окуляр микроскопа, после чего переполненный новыми знаниями покинул лабораторию и отправился на работу.

Подходя к безлюдной на тот момент автобусной остановке, он заметил, как из припаркованной чуть в стороне красной «девятки» выбрался средних лет невысокий плотный мужчина в пуховике без головного убора и направился прямо к нему, а подойдя, назвал его по имени-отчеству и поздоровался, и Ланцов сразу признал в нем одного из недавних посетителей ЖЭКа и даже вспомнил его фамилию – Кулик.