— Я вам не порноактриса. Меня изнасиловали! Опоили и изнасиловали.

— Тише, — зашипел Юрий Иванович, опасливо озираясь, хотя соседние столики были пусты. Потом наклонился ближе, почти лег грудью на тарелку с нетронутой пастой и полушепотом зачастил: — Изнасиловали, говоришь? А где этому доказательства? Кроме твоих слов. Изнасилованных разве шантажируют? По-моему, как раз наоборот.

— Пожалуйста, не говорите так, — у меня перехватило спазмом горло. — Хотя бы вы так не говорите. У меня кроме вас и Оленьки нет никого. Я к вам пришла, как к близкому человеку. Хотя бы вы поверьте мне. Вы же меня знаете!

— Оказывается, не знаю. Ты всех нас подставила. Меня, себя, нашу семью. Всех подвела под монастырь. А об Оленьке ты подумала? Это сейчас она дома, а когда в школу пойдет? Ей же проходу давать не будут. Дочь порноак… Её попросту затравят, если твое видео всплывет… И такое со временем не забывается.

До этого обеда мой мир и так казался мне невозможно хрупким и зыбким. Сейчас же он летел в бездонную пропасть, разваливаясь на куски. Внезапно накатила тошнота. Зажав ладонью рот, я поспешила в уборную. Но пустой желудок сокращался вхолостую.

Я умылась, поправила прическу. Хотя толку-то? Из зеркала на меня смотрело осунувшееся посеревшее лицо больной, изможденной женщины. Но самое пугающее — это воспаленные глаза, в которых так явственно плескался даже не страх, а паника.

Когда я вернулась в зал, свекра уже не было. Ушел, не попрощавшись, оставив несколько купюр на столе.

С тяжелым сердцем я отправилась назад, в гимназию, не зная, что до моего краха остались не дни и даже не часы. Отсчет пошёл на минуты…

В приемной меня поджидали вчерашние родители. А я про них совершенно забыла. Попросила их немного подождать, а секретарше поручила вызвать физика.

Сама прошла в кабинет, рухнула в кресло как подкошенная. С минуту сидела, оцепенев, глядя невидящим взором перед собой. Свекор помогать не будет, это ясно. Да мне и не нужна помощь, то есть нужна, очень нужна, но от него мне требовалось совсем другое — обычная человеческая поддержка.

В приемной послышалось оживление. И тут же, приоткрыв дверь, заглянула секретарша:

— Марина Владимировна, все в сборе. Можно им войти?

Я кивнула. Она распахнула дверь пошире. Пока родители, их сын и физик рассаживались, я шевельнула мышку. Уснувший экран монитора вспыхнул, отобразив вкладку, которую я оставила открытой перед уходом — мою почту, точнее, папку «спам». За минувший час, пока мы со свекром беседовали, появилось ещё три новых сообщения. Два — обычный рекламный мусор. И одно, последнее, было от него, злосчастного танцора 75.

Сердце на миг застыло камнем, затем подскочило к самому горлу и заколотилось быстро-быстро, как подорванное. Они — физик, родители — что-то говорили, спорили, доказывали, я не слышала. Я вдруг как будто оглохла. Не дыша, открыла сообщение.

Текст был короткий:

«Пожмотилась? Думала, я шучу или понтуюсь? Получай. Это сейчас увидят все».

Во вложении был видеофайл. Мне и запускать его не требовалось, чтобы понять — тот самый. В ужасе я оторвала взгляд от экрана, посмотрела на присутствующих. Они тоже повернулись ко мне и что-то такое увидели в моем лице, что тут же все разом замолкли.

— Прошу прощения, — выдавила я, прерывисто дыша. Мне вдруг стало катастрофически не хватать воздуха, как будто из кабинета выкачали весь кислород.

Я поднялась из-за стола и вышла в приемную.

— Марина Владимировна, — подскочила секретарша. — Что с вами? Вам плохо? Воды? Врача?

Меня и правда шатало, даже пришлось придержаться за стену. И перед глазами плыло.

Секретарша подала стакан с водой, я машинально отпила несколько глотков.

— Может, вас проводить в медпункт?

Я покачала головой:

— Мне надо…

А куда мне надо? Меня подстегивала жгучая потребность куда-то мчаться, что-то делать, но куда и что — я и сама не знала.

Секретарша все-таки довела меня до медпункта.

— Что с вами, Марина Владимировна? — участливо спросил школьный фельдшер.

Я вдруг представило его лицо, если скажу правду, и ни к селу ник городу меня вдруг разобрал смех. Идиотский, до жути неуместный и неконтролируемый. Я зажимала рот, но смех прорывался наружу, сотрясал тело, раздирал грудь, а потом вдруг неожиданно перешел в плач. Такой же безудержный и неуправляемый.

Не знаю, что подумал фельдшер, но смотрел он на меня круглыми глазами. И это он еще не знал, из-за чего со мной эта истерика.