— Мне тоже нравится с тобой разговаривать. А то ведь со старшими это нелегко, правда?

— Что?

— Поговорить.

— А то! Я ненавижу общаться со стариками. Меня от них тошнит.

— Ну вообще-то я не имела в виду дряхлых стариков. Тех, кому уже умирать пора.

— И я тоже. Я веду речь об обычных пожилых людях. Ну, тех, кому лет по сорок — сорок пять.

— Ясно. А сколько лет твоим родителям?

— Слишком много, — с усмешкой ответил мальчик.

— А мои еще не очень старые. — Девочка помолчала. — Но с ними все равно ужасно трудно разговаривать, правда.

— И не говори.

— Ты им что-нибудь рассказываешь?

— Не-а.

— А почему?

— Потому что как-то раз я стал рассказывать отцу о том, как мы — я и двое моих друзей — договорились копить деньги, чтобы потом, когда мы вырастем, можно было бы в складчину купить машину. Это была очень хитрая задумка, мы собирались по выходным наводить порядок в подвалах, а хлам потом сдавать в утиль. Понимаешь? И вот я, значит, битых полчаса объяснял ему, что к чему, а он потом лишь оторвался на секунду от газеты, взглянул на меня и сказал: «Молодец, Лонни! Хороший мальчик». И как тебе это понравится? Я распинался перед ним целых полчаса, рассказывал, какое грандиозное предприятие мы затеяли, а он говорит мне, что я хороший мальчик. Наверное, он и не слушал меня. Так что с тех пор я решил, что не буду больше понапрасну сотрясать воздух. Родители называют меня Лонни-молчун.

— А моя мама думает, что я рассказываю ей все, — сказала девочка, — но это не так.

— На мой взгляд, нет никакого резона вводить родителей в курс своих дел, — авторитетно заявил мальчик, — потому что если они и поймут, в чем его суть, то обязательно поднимут такой вой, что и сам будешь не рад; а если они ни черта не смыслят в твоих делах, то нечего утруждать себя пустыми объяснениями. Такова моя точка зрения.

— Раньше мы с отцом часто разговаривали, — вздохнула девочка. — Но тогда я была еще совсем маленькой. И мы так хорошо говорили…

— Да? А о чем?

— Обо всем на свете. Просто разговаривали. Помню, я тогда была ужасно горда собой, потому что папа говорил со мной на равных, как со взрослой.

— А что теперь? Вы больше с ним не разговариваете?

— Редко. Ему все некогда.

— Ну конечно, взрослым всегда некогда! — хмыкнул мальчик. — Вечно они бегут куда-то.

— И к тому же мне… мне просто нечего сказать ему, — заключила девочка.

— Ага, — с тоской в голосе согласился мальчик.

— Мне очень хотелось бы поговорить с ним, — продолжала девочка. — Но сказать ему мне нечего. Просто нечего — и все тут.

— Да уж. — Мальчик вздохнул. — Им всегда некогда. Сама понимаешь.

— Да. Понимаю.

— То есть я хочу сказать, что они дорастили нас до таких лет, кормили, одевали. А значит, нам тоже нужно их понять и не тревожить по пустякам. Согласна?

— В общем-то, да.

— Ведь они ничего нам не должны. Я, например, категорически не согласен с теми ребятами, которые заявляют что-нибудь такое типа: «А я их не просил меня рожать». А кто Заранее просит-то, чтобы его рожали? Разве есть выбор? Я вот тоже не просил родителей меня рожать. Но я ужасно рад, что живу.

— Ты говоришь очень правильные вещи, Лонни.

— Ведь нет ничего лучше, чем жить на этом свете, — продолжал мальчик. — Разве ты не рада тому, что просто живешь?

— Да, конечно. Рада, очень рада.

— Еще бы. А значит, они ничего нам не должны. Они привели нас в этот мир. Дали нам жизнь. И лично мне этого достаточно.

— Лонни?

— Что?

— А ты… ты любишь кого-нибудь?

— В каком смысле?

— Сам знаешь!

— Так, как маму? Или отца?

— Ну…

— Но ведь такая любовь не совсем настоящая, правда? Ее можно считать скорее привычкой.

— Да.

Под деревом воцарилось напряженное молчание. А потом мальчик сказал:

— Дженни?

— Что?

— Дженни, а можно я тебя поцелую? Девочка не ответила.

— Дженни?

Она не отозвалась.

— Ну ладно, — пробормотал он. — Извини. Я просто подумал, что, может быть, ты не станешь возражать, если я…

— Я не возражаю, Лонни, — ответила она, и голос ее прозвучал так невинно, что у Хэнка, лежащего ничком на земле, от жалости защемило сердце. — Но…

— Что, Дженни?

— А ты… ты…

— Что, Дженни? Что?

— Ты не мог бы сначала сказать, что любишь меня? — спросила она.

У Хэнка на глаза навернулись слезы. Его дочь целовалась с мальчиком, а он лежал в темноте, распластавшись на камнях и прикрыв лицо рукой, чтобы приглушить рыдания. Он мотал головой, кусал губы, ошеломленный этим неожиданным открытием, чувствуя себя маленьким и беспомощным и в то же время ощущая в себе невиданную прежде силу и решимость.

— Я люблю тебя, Дженни, — сказал мальчик.