— О, — я вспыхнула.

— Все в порядке, не начинай ныть снова. Просто возьми и поставь его на стол, — она отступила в сторону и кивком головы предложила войти.

Я предполагала, что дом Фрэн выглядит как более старшая версия моего, но он был еще старее. Обои с замысловатыми завитушками покрывали гостиную. Мебель была старой, но крепкой. Голубое кресло с цветочными подушками и кресло — качалка. Но что больше бросалось в глаза, это книги. Они были повсюду: на полках вдоль стены, на кофейном столике и на обеденном столе. Даже на полу стояли стопы книг.

— Ого. Вы, должно быть, любите читать, — восхищенно сказала я.

— Истинный Шерлок Холмс, да? Кухня здесь.

Я прошла вслед за ней, мимо стола, заваленного книгами, на кухню.

В раковине и на столешнице стояла грязная посуда.

— Прости за беспорядок. Сложно мыть посуду одной рукой. Джим годами пытался убедить меня купить посудомоечную машину, но я была слишком скупа. Следовало бы прислушаться к словам старого дурака.

— Кто такой Джим? — Я отодвинула несколько тарелок, чтобы поставить пирог.

— Мой муж. Его не стало десять лет назад. Сердечный приступ.

— О, мне так жаль.

Фрэн фыркнула.

— Ты обещала больше так не говорить.

— Ой, верно. Должно быть, Вам тяжело, — я стала открывать и закрывать ящики стола в поисках чистого ножа.

— Почему бы Вам не присесть и не позволить мне принести кусок пирога? Пусть рука немного отдохнет, — предложила я.

Мне показалось, что она сейчас запротестует, но Фрэн лишь улыбнулась и прошла в маленькую столовую. Я наблюдала, как она неловко отодвигала стул одной рукой.

Подумала о Саманте с корсетом на шее.

— Когда обещают снять гипс?

Я осторожно нарезала пирог и начала искать чистую тарелку.

— Недель через шесть, не меньше.

Но ни одной чистой не было видно. Я налила горячей воды в раковину, добавила средство для мытья посуды и вымыла одну тарелку. Положила на нее два кусочка пирога и вилку.

Фрэн проворчала что-то похожее на "спасибо".

Пока она ела пирог, я наполнила раковину тарелками.

— Кто учил тебя печь? — спросила она через несколько минут.

Я закатила глаза.

— Никто. Родители умерли, когда я была маленькой. Пирог я купила в магазине, — я собиралась снова извиняться, но она посмотрела на меня убийственным взглядом: не смей.

— А что насчет Вас? Есть ли кто-то? — неуверенно поинтересовалась я, принявшись за мытье посуды.

— Это неважно.

Мне хотелось спросить ее о чем-нибудь еще, но не стала. Фрэн было около восьмидесяти. Ранее я считала, что ей всего семьдесят, но увидев ее вблизи… Кожа тонкая, словно бумага, лицо испещрено глубокими морщинами.

Даже если бы она не сломала руку, мне сложно представить, каково это находиться в доме в полном одиночестве все время.

— Вы скучаете по своему мужу? — спросила я, стараясь отскоблить кусок пристывшего к тарелке желе.

— А ты по своему? — резко спросила она. Фрэн несколько раз вонзила вилку в кусок пирога.

— Ничуть, — солгала я, улыбнувшись. — Не знала, что тебе известно о моем замужестве. Мой бывший редко бывает дома.

— Ну, я и не знала. Просто предположила, что кто-то же должен нести ответственность отцовства за твою девочку.

Не знаю, почему, но ее слова пронзили меня в самое сердце.

Это твоя девочка.

Я могла справиться с грубостью. Опыт работы в отделе продаж сказывается.

Но никто, никто не смеет говорить гадости о моем ребенке.

— Что Вы имеете в виду? — Я поставила стакан, который мыла, и вытерла руки.

Фрэн пожала плечами, затем дернулась от боли и потерла свою больную руку.

— Что Вы имеете против моей дочери? — Я скрестила руки на груди и прислонилась к стойке, ожидая. — Кажется, Вы ненавидите нас с момента переезда.

— Ненавижу. Какое ужасное слово. Я не ненавижу ни тебя, ни твою дочь, — Фрэн фыркнула. — Просто…

— Просто что?

— Просто я привыкла к одиночеству. Привыкла, что это место принадлежит мне. Никто не переезжал, не приходил… После того, как умер Джим, все только ухудшилось. Но потом я привыкла. Я не ненавижу тебя, просто мне не нравятся соседи.

Мое сердце немного смягчилось.

"Ей тоскливо", — поняла я.

Я видела это в ее взгляде, затуманенном болью. Он напоминал мне мой собственный, тяжелый и грустный после смерти родителей…