– Жена…

Делаю глубокий вздох, уставившись на его грудь. Вот этого-то я и боялась. Медленно поднимаю взгляд на Войну. Его глаза слишком близко, я даже могу разглядеть золотые искорки в них. Губы слегка изогнуты в улыбке, на лице – выражение глубокого удовлетворения.

– Это все ты виноват, – заявляю я.

Всадник вскидывает брови:

– Я?

Он даже не утруждает себя замечанием, что мы, вообще-то, лежим на его жалком тюфяке. И не убирает руку с моей спины. Его ладонь скользит, опускаясь все ниже, замирает на пояснице. Пальцы медленно двигаются, рисуя контуры моего тела. Похоже, ему все это нравится, так как выглядит Война раздражающе довольным. Взгляд Всадника подобен меду, когда он произносит:

– Оставайся со мной, Мириам. – Его рука скользит по моему бедру. – Спи в моем шатре. Делай свое оружие. Спорь со мной.

Я вглядываюсь в его лицо. Если бы он только знал, как заманчиво это звучит для одинокой девушки вроде меня. И говорит Всадник это в тот самый момент, когда я виновато нежусь в его объятиях. Прикосновения – роскошь, которой я слишком долго была лишена. Но в том-то и дело. Это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить, особенно с этим монстром.

– Нет, – отвечаю я. Сон развеивается, и Война вновь принимает свирепый вид. Теперь мне легче ему отказать. – Я подыграю, позволю называть себя женой, но никогда не буду с тобой по своей воле.

Рука Войны сильнее сжимается на моей талии, крепче притягивает меня к его телу.

– Хочешь знать правду, Мириам? Люди всегда говорят что-то подобное. Но их клятвы хрупки и со временем рушатся. Твоих речей я не боюсь, а вот тебе моих стоит остерегаться. Ибо я говорю: ты моя жена, ты подчинишься моей воле и станешь моей во всех смыслах этого слова еще до того, как я уничтожу этот мир.

И все вернулось на круги своя. Война в своем шатре, я – в палатке, и между нами целый лагерь, почти пять тысяч человек.

Мы не виделись со вчерашнего дня, с тех пор как армия Войны нагнала нас. Всадник тут же с головой ушел в разговоры с Фобосами – видимо, планирует, как уничтожить всех в еще одном городе, на который они положили глаз.

Что же касается меня и остальных жителей лагеря… мы обустраиваемся на месте, будто разнашиваем новую обувь, тесную и неудобную. Хотя, подозреваю, так кажется только мне.

Палатку и вещи мне вернули еще вчера, вместе с потрепанным романом и кофейным сервизом, доставшимися мне в наследство от предыдущего жильца. Мне даже вернули мои ветки. Я почему-то была уверена, что они канут в небытие.

Подхватываю свою брезентовую сумку, которую Война принес несколько дней назад. Переворачиваю ее, вываливаю на пол содержимое. Я роюсь среди инструментов в поисках того, чем можно снять кору, и случайно задеваю пальцами что-то странное, чему не место в этой сумке. Отодвигаю инструменты и вдруг вижу под ними знакомую металлическую рамку. А в ней – фотография. Мама, отец, сестра и я.

С моих губ срывается тихий всхлип. Я благоговейно поднимаю рамку. Моя семья… Горло сжимается, когда я касаюсь веснушчатого лица Лии, моей сестры. На фотографии они с матерью моложе, чем в моих воспоминаниях, – как и я сама. Но это последний семейный снимок, на котором мы все, вчетвером. Еще живы мама, отец и сестра, и я сижу вместе с ними. С этой фотографией ко мне будто вернулась часть меня самой. Без нее я, наверное, забыла бы их лица.

Я замечаю, что плачу, только когда соленая капля падает на стекло.

Почему Война захватил и фотографию? Случайно? Он не кажется особо сентиментальным. Или это была попытка задеть меня? Если так, то она провалилась.

С улицы доносится ритмичный бой барабанов. Я уже начинаю узнавать сигналы и могу отличить барабанный бой перед началом казни от праздничного и боевого. Сигнал, который я слышу, означает, что нам хотят сделать объявление. Прерывисто вздохнув, осторожно кладу в фотографию и выхожу из палатки. Следом за толпой направляюсь к центру лагеря. В этом лагере все устроено так же, как и в предыдущем, так что я знаю, куда идти.

Война со своей гвардией уже на месте, стоит на помосте. Дыхание перехватывает, когда я вижу его. Не могу понять, что именно чувствую, но что-то в этом есть, определенно. Он принес мне фотографию моей семьи, и сделал это намеренно. Хочется поговорить с ним, но нас разделяет расстояние, а на лице Всадника такое свирепое выражение, что кажется, будто он еще более далек от меня, чем раньше.

Когда большинство обитателей лагеря приходит на площадь, Война делает шаг вперед. Толпа затихает. Он окидывает нас долгим взглядом, а затем размыкает губы и провозглашает на гортанном мертвом языке:

– Etso, peo aduno vle vegki.

Волоски у меня на руках встают дыбом.

Завтра мы отправляемся в бой.

Я сижу в палатке и снова верчу в руке кинжал Войны.

Просто выжить мне теперь мало. Когда-то этого было достаточно, отсюда и родилось руководство по выживанию. Но теперь на кону не только моя жизнь. Нет. Теперь суть игры в том, чтобы оставаться порядочной и честной с самой собой перед лицом надвигающегося конца света.