– Разве он был один у родителей? Мне кажется, Илья говорил, что у него младшая сестра, совсем маленькая. Нет?

– Сестра? Нет, молодой человек, никакой сестры у него не было. Простите, запамятовал ваше имя…

– Иван… Иван Ильич. Может, не родная сестра, я уж не помню, может, сводная. Это не столь важно.

– Нет, Иван Ильич, никакой сестры, смею вас заверить. Ни кровной, ни сводной. Разве что какая троюродная, из тех, что седьмая вода на киселе, да и та где-нибудь… в Сумгаите. Насколько мне известно, ни у Петра, ни у Натальи, его супруги, тоже не было сестер и братьев – такая уж планида, понимаете, ничего не поделаешь. Вы запамятовали, Илья был один у родителей. Такого рода информацию от нашей богемы не скрыть.

– Да, вероятно… С кем-нибудь спутал, столько времени прошло. А что говорит ваша богема о самом Илье, есть какие-нибудь наводки?

– Нет, только домыслы. Илья не вернулся из армии, а что там да как… Гроб не присылали. Может, завербовался куда, или с женой подфартило, под каблуком блаженствует.

– Он что же, совсем не давал о себе знать? Не звонил родителям, не писал им?

– Помилуйте, да кто сейчас пишет? Это в советскую власть писали письма во все инстанции, а сейчас все книги пишут. Графоманы переродились, вы не заметили? А что до звонков, так это дело совсем интимное, это вам в госбезопасность. Лет десять, почитай, как нет уж Петра Сергеевича, и супруга его убралась следом, кто что помнит? Поздновато вы спохватились, Иван Ильич, друга-то искать, время сглаживает и воспоминания, и чувства. Вы, может, в одном такси сидите, бок о бок с женщиной, которую когда-то любили, но сердца ваши молчат, глаза друг друга не видят. В одну реку, знаете, дважды не ступишь. Разве не так?

– Да все так, Георгий Николаевич, все так… Просто вот занесло в эти края, вспомнил молодость. Ну и решил навести справки, благо свободный денек выдался. Я ведь ни на что такое, вроде братской встречи со слезами на глазах, честно говоря, и не рассчитывал.

– О чем вы, помилуйте, какие оправдания… Это даже похвально, весьма с вашей стороны благородно помнить друга юности сквозь годы и лица. Вы ведь не вчера с ним расстались, не по пьяной лавочке. Это говорит о цельности вашей натуры. Благодаря вам, Иван Ильич, глядишь, и я кого помяну, поплачу над безвозвратным, да… Это хорошо. Вы меня другим озадачили, Иван Ильич… правда, я могу ошибиться…

– А что такое, Георгий Николаевич? Чем я вас так удивил?

– Даже и не знаю, стоит ли об этом. Оно и пустяк, вроде…

– Смелее, Георгий Николаевич, не стесняйтесь! Я непременно прислушаюсь к вашему замечанию, чтобы не попасть впросак в следующий раз.

– Да, может, оно того и стоит. Когда вы зашли сюда, – глаза историка снова сверлили переносицу Ильи, – в этот кабинет, то первым делом, как и положено, представились, кто вы, обозначив ваше имя. Я, конечно, тоже не могу похвастать крепкой памятью – возраст, знаете ли, уже не тот, – но показалось, что тогда вы отрекомендовались не Иваном Ильичем, как теперь, а как-то иначе… Егорычем, что ли, или Матвеичем…

– Не может быть! – Илья расцвел в радушной улыбке. – Вам показалось, Георгий Николаевич. Вы меня с кем-то спутали. Кто-то есть среди ваших знакомых с тем же именем, но другим отчеством.

– Вполне допускаю, молодой человек, вполне… Не можете же вы не помнить, как вас зовут. В самом деле… Простите меня, старика. Я становлюсь желчным и мнительным, слух вот подводит. Да и предмет, знаете ли, такой – сплошь имена. В каждом новом знакомом мерещатся призраки прошлого. Еще раз прошу прощения.

***

Платформа станции граничила с вокзалом, отползая от его фундамента. На часах было 5.45, это он хорошо запомнил. На чистую, не обремененную воспоминаниями голову, можно много чего намотать. Жесткий диск с сотней гигабайт, только что отформатированный, можно грузить по новой. Какую изволите системочку, господин Гуреев? Лучше бы что попроще, меньше будет сбоев.

Примерно так рассуждал он, сравнивая свою память с вычищенным «винчестером», хотя и не понимал, откуда у него знания о компьютерах, заморских игрушках, редких по тем временам в России, особенно под Тамбовом, откуда он, вроде бы, прибыл, и где, согласно паспорту, проторчал всю жизнь. Вновь разум пронзили сомнения относительно собственной личности, и вновь он их отбросил. Кто знает, что там, на его диске, было до форматирования, но еще не время искать потерянные файлы. Возможно, их вообще не следует искать, чтобы не зависнуть в прострации.

Радовало, что здание вокзальчика с числом 246 на фасаде, выложенным белым кирпичом, оказалось в столь ранний час открытым. Прежде чем войти внутрь, он остановился у окна здания и вгляделся в свое отражение, достаточно четкое для того, чтобы распознать в себе бородатого мужчину с нечесаной головой, весьма напоминающего того пуделя, что вклеен в паспорт. Увы, расчески в карманах отыскать не удалось и пришлось разгребать сноп волос рукой, растопырив пальцы как зубья граблей.

Вокзальчик располагал двумя рядами скамеек с гнутыми под знак доллара спинками, блоками по четыре места. На одной из скамеек расположилась пара, парень и девушка лет по восемнадцати, бросившие сонный взгляд в его сторону, едва скрипнула входная дверь. Похоже, он не произвел на них впечатления, поскольку уже в следующую секунду они расслабились, уронив головы друг на друга.

Добрая примета, решил он, его не замечают. Видят, но не замечают, стало быть, все в порядке, он не выглядит белой вороной. Возле окошечка кассы топталась пожилая женщина, вот она взяла билет, обернулась в его сторону. Никакого удивления в глазах, никакой тревоги. Он в норме, это ясно.

В расписании поездов, кои можно было пересчитать по пальцам руки, значился ежедневный пригородный дизель, обещавший проследовать уже через двадцать минут с остановкой. Междугородних дальних поездов в расписании не значилось, и понять, как он оказался на путях среди ночи, хотя бы предположить нечто, возможным не представлялось. Что ж, на этом тоже лучше не зацикливаться, пока голова не превратилась в накаченный воздухом мяч, который пинают по полю из угла в угол.