Он кивнул, захватил наши куртки и вышел следом за мной. Коридор уже был залит малиново-оранжевыми лучами, здесь окна выходили на северо-восток, и за этими окнами было индустриально-природное буйство серого и зелёного, и небо на фоне, почти как я рисовала, полоски облаков, косые лучи солнца и ослепительный блеск влажных от тумана стальных труб, стальных уголков на крышах, сталь умеет быть красивой…

Миша остановился и обернулся, я поймала его вопросительный взгляд, он посмотрел в окно, как будто пытаясь понять, что я там увидела, повернулся обратно с лёгким недоумением на лице, я смутилась и пожала плечами, с улыбкой шепнула:

– Красиво.

– Что красиво?
– он смотрел на меня так, как будто хотел пощупать лоб, я захихикала и опять пожала плечами:

– Всё. Картинка просто красивая, сочетание цвета и света. И формы. Такие линии.

Он опять посмотрел за окно, на меня, опять за окно и на меня, медленно глубоко вдохнул и медленно тихо сказал:

– Алиса ты моя Бойцова-Стажёр, ты, может, не видишь, но за окном - жопа города, ободранные здания, которым скоро стукнет сотка, и которые наспех криво-косо переделали под современные нужды, ещё при союзе, и с тех пор не трогали, потому что это никому нафиг не сдалось, там внутри заводы и склады.

Я улыбнулась шире и вздохнула - это опять происходило, как тогда на балконе, я смотрела на небо, а Миша - на мусорные баки. Я протянула к нему руку и позвала:

– Стань сюда, где я стою.

Он изобразил безгранично терпеливую ироничную улыбочку, намекающую, что кое-кто здесь ерундой занимается, но руку взял и подошёл. Я развернула его лицом к окну, стала вести рукой вдоль линии крыш:

– Смотри и считай. Две трети неба - одна треть крыш. А теперь слева направо, треть неба, потом труба вон та, и потом ещё треть, и вон там ступеньки пожарные в самом низу, зигзаг такой, и он отражает зигзаг вон там на лифте. Лужа на крыше красивой формы, и она отражает небо, и вон там стальные трубы отражают, галерея сейчас в тени, но скоро она будет сверкать, солнце пойдёт вот так, и когда дойдёт на уровень той лестницы, будет офигенно.

– Когда это будет?
– Миша стал серьёзным, наклонился, чтобы наши глаза находились на одном уровне, достал телефон и стал целиться камерой, я отобрала и сняла сама, получилось отлично.

– Это будет часа через полтора-два.

– Отлично, успеем кофе выпить. Пойдём, - он спрятал телефон и пошёл дальше уже совсем не такой мрачный, как минуту назад. Не знаю, что было причиной, хотелось верить, что я подала ему гениальную идею, хотя гораздо вероятнее, я просто в который раз развеселила его своей глупостью и наивностью, но об этом я старалась не думать.

Мы спустились на первый этаж, взяли в автомате кофе, и поднялись обратно, Миша захотел ещё раз посмотреть на эстетику жопы города, звучало обидненько, но я всё равно смеялась, он очень забавно это говорил. Мы остановились у широкого гранитного подоконника, я провела по нему пальцем, убеждаясь, что он настоящий - это здание тоже было старой постройки, тех времён, когда не скупились на толщину стен и натуральный камень.

Миша открыл окно, сказав мне надеть куртку, сам тоже оделся, опёрся о подоконник и стал задумчиво смотреть на свой мотоцикл на парковке. Я тоже посмотрела - такой же драный и грязный, как и вся индустриальная эстетика вокруг. Я осторожно спросила:

– Нашёл что-нибудь?

– Ни-че-го, - медленно выдохнул он.
– Старые контракты закончились, новый подписан криво, пьяной рукой, но он подписан, на нём печать, ему надо следовать. Рекламировать марку, которая не давала нам на это разрешения, мы не имеем права, это подсудное дело. Взять рекламу из другого издания тоже не имеем права - во всех контрактах чётко указано, где будет рекламный материал. Найти нового заказчика и согласовать дизайн до семи утра - задание на миллион, я даже пытаться не буду, тем более, что нужна будет подпись и печать учредителя или ответственного, тоже до семи. В итоге, у меня есть офигенно дорогое рекламное место, но нет покупателя. Думаю поставить там социальную рекламу от "Стима", что-то типа "пристёгивайся или сдохнешь", или выдумать марку одежды, только надо точно убедиться, что такой не существует, чтобы никто не предъявил претензий. Что думаешь?

Я вздрогнула и отвела глаза, когда он резко на меня посмотрел - я не думала о рекламе, я думала о том, какой у Миши красивый профиль, позор мне. Вот именно из-за этого обществом не одобряются романы на работе - сначала никакой работы, потому что в голове романтика, а потом никакой романтики, потому что в работе аврал.

Попытавшись вспомнить, что он говорил, я кивнула:

– Да, можно. Выдумать марку одежды - хороший вариант. Там как раз джинсы рядом, можно что-нибудь для контраста. Найдём модель на стоках, кадрируем так, чтобы лица видно не было, и всё.

– Модель со стока, - медленно повторил он, качнул головой, потом вдруг хитро улыбнулся и заглянул мне в глаза: - А может, тебя? Будем рекламировать твой костюм. Мне нравится. Ты же в нём была в первый день?

Я замерла с раскрытым ртом, он рассмеялся, посмотрел на часы, развёл руками:

– Время есть, сейчас посадим тебя на этот офигенный подоконник, сфоткаем, обработаем. Даже гонорар заплатим, по контракту, хочешь?

Он смеялся, я продолжала стоять с отпавшей челюстью, потом закрыла рот, посмотрела на свой рукав, на Мишу, шёпотом уточнила: