Его слова вернули Таню из безуспешных блужданий среди собственных малопонятных чувств и мыслей, захвативших ее в повисшем между ними молчании. Она шла к Реджепу с намерением выяснить, что может быть правдой из сказанного отцом. Может он проворачивать под самым его носом что-то ради своего отца? Устроившись специально для этого в ресторан ее папы. Но оказавшись с ним рядом снова, упрямо принялась повторять себе, что тайный агент из него, как из нее – композитор. Ну это потому, что у нее и слуха-то нет. А у него, возможно, талант к шпионажу заложен с детства. Развивать эту мысль Таня отказывалась категорически. И по-детски радовалась его болезни, неожиданно оказавшейся кстати, чтобы Таня могла остановиться и подумать о другом. Хотя бы некоторое время.

– Сон полезен при простуде, - отозвалась Таня. – Поскорее выздороветь – в твоих интересах. Избавишься от дилеммы, ну и от меня заодно.

– Ну да. Зато сейчас можно отложить решения, что делать дальше, - озвучил он вдруг ровно то, что думала она сама. Взял свою кружку, принюхался, осторожно, чтобы не обжечься, попробовал, что она там накаламесила, и улыбнулся: - Вкусно, кстати. И пахнет хорошо. Сама придумала или где-то научилась?

– Издеваешься?

– Не-а. Моя маман может испортить даже обыкновенный чай. Я вообще считаю, что нужен талант, чтобы его хорошо готовить.

– Поверю тебе на слово. Но только потому, что ты профессионал, - улыбнулась Таня и строго добавила: - Мед ешь! Не отлынивай.

– Ем, ем. Ты тоже пей давай, джаным. Еще ничего не ясно, тебя утром на мопеде могло протянуть, к ночи почувствуешь.

Утро, казалось, было бесконечно давно. Как будто бы не в этих сутках. И мопед. И тыквенная каша на чужой кухне.

– А я говорила, надо было… - начала Таня и осеклась. Про отца точно было не к месту и не ко времени. Она уткнулась в чашку и сделала большой глоток. – Вот. Пью.

Точно так же уткнулся в чашку и Реджеп. И снова надолго замолчал. Вроде бы, ничего такого – просто горло саднило, а значит, говорить неприятно. Да и температура не способствовала его склонности балагурить по поводу и без. Сил попросту не осталось. Жутко хотелось завалиться в кровать и, чувствуя величие собственной отверженности, помереть прямо там. Ну или задрыхнуть. Но не получалось. Потому как, выходит, никакой отверженности и нету.

Вон. Явилась. Ухаживает. Лечит.

Спасибо, что не мозг.

А чай и правда у нее вкусный, хотя Реджеп по себе чувствовал, что половину обоняния и вкуса растерял из-за простуды. Но и его оставшейся половины хватало.

Он подпер рукой щеку, устроив локоть на подлокотнике кресла, и уставился больным, но прямым открытым взглядом человека, которому нечего стесняться или стыдиться, на Таню.

«А она ведь нереально красивая», - подумалось ему, но вслух он этого, конечно же, не сказал. А то еще выльет кипяток ему за шиворот. Вместо этого он кривовато усмехнулся и спросил:

– А правда, что ты в Штатах училась?

 - Правда. Вообще-то… вообще-то я туда сбежала, - сказала Таня и неловко примолкла, поняв, что впервые произнесла вслух действительную причину выбора места своей учебы. Никогда и никому не говорила правды, авторитетно выдавая всем байку о крутости школы и собственного отца.

– От чего? – так же неловко спросил Реджеп.

– От кого, - поправила она. – От мамы.

На такое что ответить? Как ответить?

Четинкая не знал. Знал, что тоже часто сбегал, пока не вернулся в Солнечногорск спустя столько лет. Но если честно, то и это было почти что бегством, правда на сей раз от самого себя. Такого, каким себе не нравился. Но о подобном говорить было бы глупо. Как и ей – что сказать?

Только прямо сейчас он почему-то совершенно безошибочно почувствовал – что-то надо. Тихое. Односложное. Чтобы она могла проговорить и перелистнуть.

– Замучила контролем? – осторожно бормотнул он.

– Да нет. Скорее точным знанием, как мне жить. Брата этим же доставала. Он в Лондон давно свалил. А еще она жутко ревнует к отцу.

– Они не вместе?

– Нет, - коротко ответила Таня, поднялась, суетливо протянула руку к Реджепу. – Допил? Давай чашку. Где этот курьер заблудился, интересно?

Их пальцы на мгновение встретились. Ее были теплыми, а его – горячими. Ее махонькими, изящными, почти детскими. А его – длинными, с тонкими рыжими волосками у основания. Он успел двинуть указательным по фаланге ее указательного, чуть продлив их касание. Но она уже забрала у него посуду.

Оставалось только прокашляться, чтобы скрыть смущение. И проговорить:

– Должен уже подъезжать. Жаропонижающее дашь? А то меня совсем прет, кажется.

Она кивнула и спаслась бегством на кухню. Там долго чем-то шуршала и погромыхивала. Были слышны плеск воды и металлический стук посуды, шум вскипающего чайника. Поскрипывали петли шкафов. Потом стало тихо. Таня снова появилась в комнате, держа в руках чашку, от которой разило химическими цитрусами.