Благоговейный трепет охватил нас; тихие и покорные стояли мы в храме, слушая непривычные греческие распевы. В центре, под куполом огромной ротонды возвышалась Святая Кувуклия. В ней и находится Гроб Господен. Совершая богослужение, в неё по очереди заходили с кадилами в руках, сначала греческие, затем армянские, потом коптские священнослужители. Паломников пускали по три-четыре человека: больше не помещалось в крохотном помещении. Невероятно сложно описать то чувство, которое испытывает человек, прикасающийся к святыне: оно так велико, что сражает любого, входящего туда и невозможно сдерживать слёзы.

Было четыре часа утра, когда мы возвращались в гостиницу по опустевшим улицам города, а с восходом солнца мы уже поднялись и направились к восточным – Львиным воротам, чтобы пройти Крестный путь Христа до Голгофы. Рядом с воротами в маленькой церкви Рождества Пресвятой Богородицы молодая монашка принимала записочки. Простыми словами она поведала нам, как мы, русские сильны своей верой и духом. Это чувствуют все в городе. «Арабы, хотя и шумят, но боятся нас, – говорила она, – они с детства сидят в своих двориках, торгуют на улице, ничего не видят и нигде не бывают, слабы и малодушны. Мы сильнее их». После таких слов наши плечи как-то сами собой распрямились и мы шли Дорогой Скорби, и по всем последующим дорогам с таким чувством уверенности, что порою нам казалось, что мы уже не в далёкой стране, а у себя дома. Да и как могло не показаться, если всюду мы посещали наши православные храмы. Все дни и ночи пребывал с нами наш батюшка, отец Алексей – вдохновитель и руководитель нашей группы прихожан Георгиевского храма. Были среди нас и певчие хора. Когда они начинали петь – будто ангел спускался на землю, и замирала душа.

Приёмный зал Патриарха Иерусалимского Феофила по убранству не уступал Кремлёвскому Дворцу. Патриарх тихо появился в дверях, две группы русских паломников и одна небольшая группа сирийцев из Австралии встречали его стоя. Сказав приветственную речь на трёх языках, Патриарх Феофил приступил к заведённому по протоколу приёму делегаций, ответному дарению подарков, и благословлению всех пришедших. Затем последовало общее фотографирование. С лёгкой руки нашего батюшки, отца Алексея я был представлен Патриарху Феофилу и преподнёс ему свою книгу с дарственной надписью, он долго её рассматривал, задавая мне вопросы. Затем, вручив мне ответный подарок – барельефное изображение храма Гроба Господня, благословил. Разум отказывался понимать происходящее – настолько невероятным было всё, что происходило на моих глазах, а чувства переполняли душу.

Библейские города: Иерусалим, Вифания, Назарет, Вифлеем, Хеврон, Иерихон, Капернаум из мифов превратились в реальность, но в эту реальность верилось с трудом. Мы окунались в солёные воды реки Иордан в том самом месте, где Иоанн крестил Иисуса, а в десяти метрах от нас, на противоположном берегу реки под навесом с автоматами в руках сидели иорданские пограничники, на которых мы не обращали внимания.

В 20-ти километрах от Галилейского озера, на краю библейской долины Израэль одиноко возвышается гора Фавор. На её вершине стоит православный греческий Свято-Преображенский монастырь. Маленькие автобусы как жучки снуют вверх-вниз, поднимая и опуская паломников, от перепада высоты закладывает в ушах. Стоя на вершине и вглядываясь в жаркое марево долины, так и хотелось сказать словами апостола Петра: «Наставник, хорошо нам здесь быть!»

Спускаясь с горы Фавор, будто планируя на маленьком самолёте по бесконечному серпантину, мы ещё не знали, что процесс внутреннего переустройства, преображения в душе каждого из нас уже стал совершаться. Мы стали осознавать это позже, уже по прилёту в Домодедово, – может быть в те несколько часов, пока тихо и спокойно ждали заказанный нами автобус.

Мы вернулись другими. Не раздражёнными и усталыми, как это часто бывает, а с добрым сердцем и светом в глазах.

Пройдёт время, улягутся в голове впечатления, всплывут в памяти названия мест и всё виденное и пережитое разложится по полочкам. Будут стоять в тёмных местах заветные бутылочки со святой водой, набранной в Иордане, и мы с теплом и грустью будем вспоминать семь дней августа 2012 года, пролетевшие на Святой Земле, как один миг.

Полушкин был зван на юбилей к другу детства Юрию Николаевичу, с которым они в юные годы приятельствовали, жили в одном дворе, учились в одной школе, играли на мандолинах в клубном струнном оркестре, а ныне обитали в разных регионах, виделись раз в год, когда Юрий Николаевич приезжал со своим семейством на малую родину, чтобы навестить могилы родителей, порыбачить на Маркуше, попить местного самогону и вспомнить под баян свою комсомольскую юность.

Разные условия жизни, в которых оказались бывшие соседи по двору, выражались и в разных коммунально-бытовых удобствах. И, хотя электричество, освещавшее их жилища, зачерпывалось из единой энергосистемы страны, лампочки в доме Юрия Николаевича светили намного ярче и бодрее своих «сестёр», обречённо свисавших с потолка в старой квартире Полушкина.

Жизненные дороги старых друзей вновь пересеклись в первую субботу июля на даче Юрия Николаевича, неподалёку от которой бесполезно утопал в зелени небольшой, когда-то текстильный городок с недавним матриархальным прошлым и другими вредными пережитками бурной перестроечной эпохи. Дороги эти были не похожи одна на другую, как и множество человеческих судеб, несущихся в неумолимом потоке времени и живой природы. Жизнь эта, всасывающая человека в свой водоворот, перемалывающая, дробящая его безупречную биографию на части: эпизоды и факты, события и поступки, преступления и наказания, утраты и расставания, – выбрасывает его порою из своих глубин, давая человеку возможность осмотреться, ощупать себя с головы до ног и потереть нажитые годами ушибы и ссадины уже поношенного, но ещё вполне пригодного для продолжения биографии, собственного тела.

И нет в том упрёка, что возникает у человека желание как-то обозначить, отметить и подытожить прожитый безвозвратно период жизни своей, вспомнить ещё раз далёкое прошлое, встретиться с друзьями детства, пригласить коллег по работе, соседей по гаражу и посвящённых в тайны человеческой свободы банных сидельцев.

Жизнь Юрия Николаевича катилась по бездорожью страны бесконечным автопробегом, приподнимая на короткое время придорожную пыль, преодолевая подъёмы и спуски – так, как и положено было проходить жизни в нормальной советской семье доперестроечного периода.