Наши собственные пищеварительные процессы бессознательны, но их в высшей степени целенаправленная неосознанная активность, похоже, бросает вызов объяснениям в терминах дарвинизма. В теории Дарвина природа – это стихия, которая может «придать» скале вид, схожий с чертами лица; но невозможно проследить, как подобный «напор ветра» может вызвать сложные процессы, происходящие внутри червя microstomum. Точно так же и в случае с созданиями, называемыми flattid bug, чьи колонии маскируются под некое подобие цветков коралла, хотя таковых и в природе не существует. Нелепо предполагать, что однажды некая колония случайно достигла такой маскировки, которая помогла ей выжить, а потом научилась передавать этот трюк от поколения к поколению…

И куда же это нас завело? Итак, предполагается, что в природе заложено некое более глубокое ощущение цели, на уровне ниже (или, если угодно, выше) нашего «дневного сознания». И даже, что эта бессознательная цель является некоторым образом более разумной (или более сложной), чем наши сознательные цели. Тогда можно спросить: что же такое человеческий разум? Не есть ли он способность ухватить и вытащить на свет нашего сознания то знание, которое существует внутри нас на интуитивном уровне? Эта теория знания выражена Платоном в «Меноне»: Сократ помогает рабу сформулировать геометрическую теорему, всего лишь задавая ему вопросы, а затем указывает, что раб должен был «знать» ответ еще до того, как осознал, что знает его. Теперь давайте предположим, что всегда существовали определенные люди, чье присутствие я уже постулировал, способные «ухватить» эту «бессознательную цель», – то есть люди, способные постичь, что у природы есть свои скрытые и сложные цели и что она – не просто комбинация грубых и деструктивных сил. Тогда разве не стали бы эти люди стараться любой ценой сохранить свое знание и передать его будущим поколениям? И не приняла бы такая попытка форму эзотерической школы или «невидимого колледжа»?

Я понимаю, иному читателю подобный аргумент покажется скорее правдоподобным, нежели убедительным.

Тем не менее, думаю, что его признают убедительным, если мы подойдем к самой сути вопроса и постигнем понятие бессознательного, но разумного и сложного намерения. Взглянув из окна на поле вокруг моего дома, я вижу различные природные формы: деревья, траву, цветы, – кажется, они растут так же просто и автоматически, как и один из тех «химических садов», которые мы, бывало, делали в школе. Но если я задумаюсь о поведении «бомбочек» в желудке червя microstomum, то обнаружу куда более сложное намерение. И если природа вокруг меня насыщена такими сложными намерениями, тогда мои чувства очень немного расскажут о происходящем вокруг. Когда мистик Якоб Беме вышел в поле, он почувствовал, что может заглянуть в сердце каждому дереву и растению и понять их внутреннее предназначение. Если бы ему удалось выразить свое озарение словами и идеями, то это очень напомнило бы тайную традицию, которую автор рассматривает в данной книге.

У меня есть и другая причина, чтобы признать аргументы автора по большей части убедительными. Вот уже много лет я нахожусь под сильным впечатлением от учения гения, – Эрнст Скотт написал о нем в восьмой главе – это Георгий Иванович Гурджиев. Впервые идеи Гурджиева стали известны широкой публике лишь в 1949 году из книги «В поисках чудесного» [7] , написанной его учеником Успенским. Гурджиев всегда был человеком-загадкой, и Успенский пересказывает истории о том, как его учитель провел много лет в Средней Азии в поисках Братства, сохранившего некие древние учения. В автобиографической книге «Встречи с замечательными людьми» [8] Гурджиев рассказывает, что идея «тайных учений» овладела им еще в детстве, когда он прочитал о находке на месте археологических раскопок неких изрезанных письменами дощечек и понял, что на них записана история, слышанная им от отца. Это означало, что древние знания могли сохраняться в практически неизменном виде. Позже, как пишет Гурджиев, он стал одним из членов группы «Искатели Истины»; многие из них нашли свою смерть, совершая путешествия в отдаленные уголки планеты, где надеялись встретить подобные знания.

Лично я всегда был склонен считать эту часть истории Гурджиева сознательным мифотворчеством, наподобие тайных тибетских Махатм мадам Блаватской. Однако, работая над книгой о Гурджиеве, – а это потребовало изучения всего, что было о нем написано, – я начал все более склоняться к тому, что в процессе своих поисков Гурджиев действительно разыскал какие-то важные источники «скрытого знания». Наверное, самым убедительным и впечатляющим доказательством является вышедшая в 1968 году книга «Тайные беседы с мистером Г.» [9] , опубликованная анонимно. Здесь Гурджиев рассказывает о своем поиске принципов «объективной магии», не оставляя сомнений в том, что он старается предельно честно и точно изложить свой поиск. В ней нет и намека на мистификацию. Гурджиев объясняет, что его интерес к феномену магии (это также описывается во «Встречах с замечательными людьми») способствовал развитию у него в ранней юности «психических сил». (Известно, что он стал медиумом и «магом» в двадцать с небольшим лет.) Он развил замечательные способности к телепатии, гипнозу и психометрии (способность «считывать» историю предметов) [10] . В «Тайных беседах с мистером Г.» рассказывается, что Гурджиеву наскучила подобного рода «магия», и он решил попробовать найти «объективное применение своему таланту». Исследуя «объективную магию», он пришел к убеждению, что «все мистические состояния, трансы и медиумические способности… были ничем иным, как непредумышленно наведенной истерией…» – то есть чисто субъективными. Гурджиев определяет объективную магию как проявление законов высшего космоса в низшем (то есть в нашем собственном). И он приходит к заключению, что большая часть человеческой «магии» – телепатия, медиумические трансы и прочее – затрагивает только законы нашего собственного космоса.

Согласно Гурджиеву, метод, благодаря которому он получил знание об «объективной магии», включал в себя «психометрию» древних сакральных объектов – святынь, монументов и тому подобного.

Здесь уместно пояснить, что термин «психометрия» был придуман американским профессором Джозефом Родсом Бьюхэненом, натолкнувшимся на эту идею, когда некий епископ рассказал ему, что всегда может отличить латунь на ощупь, даже в темноте, так как прикосновение к латуни вызывало у него ощущение горечи во рту. Убедившись в том, что это правда, Бьюхэнен решил выяснить, смогут ли его студенты различить на ощупь разные химикаты, завернутые в толстую оберточную бумагу. Оказалось, что многие из них безошибочно их различают. Затем настал самый интересный этап: обнаружилось, что эти «чувствительные» студенты каким-то образом могут, не распечатывая конвертов, «узнавать» содержание писем, душевное состояние писавшего, написано ли письмо мужчиной или женщиной. Уильям Дентон, шурин Бьюхэнена, испытал своих студентов на геологических образцах и обнаружил, что зачастую они способны точно описать историю костей, камней, метеоритов и так далее. И Бьюхэнен, и Дентон пришли к убеждению, что этой способностью в более или менее латентном состоянии обладают все люди, и если ее развить, то в конце концов можно «прочесть» историю нашей планеты. Советский ученый Геннадий Сергеев объявил о создании машины, способной психометрировать объекты путем регистрации различных связанных с ними эмоций, которые, вследствие вибрационной природы, можно преобразовать в электрические импульсы. Сергеев полагает, что он находится в процессе создания некоего подобия «машины времени». Похоже, Гурджиев тоже приобрел подобное умение – он говорит, правда, довольно туманно, об оттачивании навыков «как бы путешествия во времени и пространстве, в смысле посещений через посредство образов».

Итак, ни одно из заявлений Гурджиева не должно сбрасываться со счетов как противоречащее науке. В свете открытий Бьюхэнена упоминания Гурджиева о психометрии священных сооружений обретают смысл. Но что конкретно он надеялся обнаружить?

Вместо того чтобы цитировать Гурджиева, его высказывания – часто туманные и требующие комментариев, – позвольте мне изложить его основную идею в своих собственных терминах.

Человек полагает, что его чувства говорят ему приблизительную правду о «мире». Чепуха, заявляет Гурджиев. Когда ему удавалось входить в состояния «объективного сознания», он постиг, что «в такие моменты, когда реальными становились эти ощущения, а обычная реальность каждодневной жизни, напротив, оборачивалась ложью… по сравнению с этой новой реальностью, реальность обыденная представала как сон». Ибо, за исключением чрезвычайных обстоятельств или моментов напряжения всех сил, наши чувства ленивы; вместо того чтобы сфокусироваться на мире, они довольствуются размытым изображением, как у пьяного, у которого двоится в глазах. Если я долгое время не буду прилагать никаких усилий, к примеру, буду слишком долго смотреть телевизор, то почувствую, что теряю ощущение реальности, что жизнь приобретает качество иллюзорности. Но если я, поймав себя на том, что ленюсь, заставлю себя совершить долгую прогулку под дождем и ветром, напряжется какая-то внутренняя мышца, и мир станет более реальным.

В обычных обстоятельствах мои чувства не показывают мне реальность; напротив, они скрывают ее. Половина вещей, которые я вижу, не более чем символы – книга, дерево, автомобиль; у них столь же мало свойств, как и у человечка на детских рисунках – «точка, точка, запятая». Но когда каким-то усилием напрягается «внутренняя мускулатура», мои чувства начинают «впускать» смысл. Я смотрю на дерево и вдруг вижу его индивидуальность: это уже не «дерево» вообще, оно становится самим собой.

Такое проникновение в смысл – осознание, что смысл этот вне нас, – одно из самых восхитительных ощущений, которые дано испытать человеку. Как ни странно, у нас есть врожденная склонность сомневаться в такой способности. Ребенок чувствует, что Рождество – самая чудесная вещь на свете; но когда он, объевшись сладостями и фруктовым салатом, просыпается среди ночи от тошноты и боли в животе, сама мысль об этих лакомствах и о Рождестве становится ему глубоко отвратительной. И поскольку подобных переживаний для каждого из нас жизнь припасает предостаточно, то со временем все мы начинаем подозревать, что жизнь – штука куда более мрачная и скучная, чем нам хотелось бы. Вот почему стала расхожей фраза: «Красота существует только в глазах смотрящего».