Что же касается «личности», то корни этого понятия (тут не поспоришь!) и вправду христианские. Собственно, христианская трансцеденция за тем и была востребована античным социумом, который в мучительном кризисе изживал архаические, патерналистские формы организации: Всеблагой Господь, Отец Небесный нужен человеку именно как сугубо индивидуальная, внесоциальная моральная опора — на случай, если требуется означенному социуму противостоять. Другое дело, что окончательная «доводка» (под современный стандарт) этой самой «личности» происходила как раз в процессе поэтапной секуляризации мира: эпох Возрождения и особенно Просвещения… Ну, а поскольку Япония, как известно, — страна нехристианская, не знавшая ни Реформации, ни Просвещения, то и взяться всей этой «личностности» было просто неоткуда: "Коллективизм традиционного японского общества был таким, что не было даже специального слова для обозначения индивидуальности. Характерно, что такое слово (кодзин) зафиксировано только в 1890 г. Сама проблема индивидуальности, возможности противостояния целей общества и индивидуума, появилась в Японии только после событий Мэйдзи… Современная японская литература ярко демонстрирует именно это качество: вброшенная в Новое время Япония воспринимает индивидуацию как отвратительное и неестественное одиночество" (Г.Ю.Любарский).

Отсюда следует естественный вывод, что самураи — никакие не рыцари (это чистая правда), что японское «гири» довольно слабо корреспондирует с европейской «честью» (и это правда: «гири» — понятие сословное, а «честь» сугубо личное; именно личная честь позволяет, например, человеку отказаться исполнять преступный приказ, даже исходящий из уст Самодержца — ибо Небесный суд, как ни крути, авторитетнее суда Земного), etc. Логично, Штирлиц?…

Логично-то оно, может, и логично, но в целом вышеприведенное построение есть просто призыв "не верить глазам своим", поскольку на клетке сего слона написано: «Буйвол». "Культура Японии неличностна (в сравнении с европейской) оттого, что индивидуализация там невозможна — так уж оно исторически сложилось…" Так вот, позвольте не поверить; в смысле — позвольте поверить глазам своим, а не табличке.

Ну, откуда могла взяться индивидуализация в суперколлективистской, китайско-ориентированной стране — вопрос отдельный; версий тут можно выдумать уйму. Японист А.Горбылев, специалист по истории воинского искусства, полагает например, что все дело в географии. Основы воинской традиции были импортированы в Японию из Китая, однако изящные шахматные стратегеммы Сун-Цзы оказались малопригодны в отсталой стране с горным рельефом и неразвитой сетью коммуникаций. Вместо «правильной» китайской войны с согласованным маневром крупных войсковых масс ("Ди эрсте колонне марширт…") возникла практика "войны коммандос" — слабо координированных действий мелких мобильных соединений, воющих сугбо "не числом, а уменьем". В этих условиях всегда резко возрастает роль элитных подразделений, разведки и диверсантов (ниндзя) — а ведь это все товар штучный, не штамповка; и если основными добродетелями китайского командира являются дисциплина и исполнительность, то японского — инициатива и нестандартность мышления. Средневековые японские повествования о войне полны упоминаниями имен командиров среднего и низшего звена, «лейтенантов» и «сержантов» — чего вы никогда не отыщите в китайских текстах (да и в европейских, между прочим, тоже). То есть, для японской воинской традиции принцип "Незаменимых нет!" не работает изначально — вот вам и индивидуализация:

Если же не брать в расчет столь экзотичные версии, то объяснение большей (по сравнению с Китаем) индивидуализации членов японского социума будет ровно тем же, что и для Европы: разделение властей. Общепринятой считается точка зрения, что европейские свободы опираются на фундамент традиционной независимости власти духовной (Папский престол) от светской (местный монарх): социальная иерархия, в которую встроен европеец, в итоге оказывается не однолиненейной, и у человека в любой ситуации сохраняется возможность личного выбора. Этим Западная Европа отличается и от стран ислама, где подобный плюрализм невозможен в принципе, и от Восточной Европы, где Церковь, в силу ряда исторических обстоятельств, была обращена в заурядный департамент государственного аппарата, эдакое Министерство духовного окормления. В средневековой Японии же сложилась уникальная ситуация "параллельной власти" с царствующим, но не правящим Императором и военным правительством-бакуфу, возглавляемым сегуном. В итоге возникает блистательно описанная Воннегутом «термопара» "Боконон — Монзано": все хорошее в этой жизни, знамо дело, исходит от Императора, что только и молится за нас, грешных, а все плохое (непосильные налоги, принудработы, полицейско-судебный произвол, etc) — от безличного бакуфу, которое можно даже и уважать (а куда денешься), но вот любить — я извиняюсь… Ситуация эта, кстати, порождает любопытнейший (и вполне положительный в глазах японцев) социальный типаж — мятежник-роялист: явление, по внутренней своей сути сходное с европейским и русским самозванчеством (к чему мы еще вернемся).

Или вот еще — с другого конца. Хотя попытка христианизации Японии в 16-ом веке и окончилась неудачей, причины этого были скорее внешними: беспримерно жестокие репрессии против адептов "иноземной веры" со стороны режима Токугава. До того, однако, христианская проповедь находила в Японии живейший отклик: крещение принимали не только бедняки, но и многие князья-дайме, военачальники и придворные; достаточно сказать, что в ходе репрессий 1612–1640 годов было арестовано (и большей частью казнено) почти 300 тысяч (!) христиан. Франсиско Ксавьер в послании от 1549 года восхвалял японцев как "радость сердца моего"; другие миссионеры-энтузиасты описывали Японию как "дар Господа Церкви взамен потери ею великого островного царства на Западе, поглощенного ересью"… А вот имевшая место чуть раньше экспансия ислама (помните? — "масса вместо личности и (следовательно!) вера вместо знания") в Японии ни малейшего успеха не имела — в отличие от южной периферии Китая (Малайя, Индонезия, Филиппины). Случайно ли?

Это все насчет того, могла ли в принципе возникнуть индивидуализация в такой китайско-ориентированной стране, как Япония. А вот удостовериться в том, что она-таки возникла — что называется, по факту — проще простого: из чтения японской литературы. И я берусь утверждать, что вся старая (до-мэйдзийская) японская литература куда более личностна, чем соответствующие ей по времени европейские тексты — ну хотя бы просто потому, что вершинами средневековой японской прозы оказалась не романистика, а эссеистика (дзуйхицу). Да и вообще — когда главным побудительным мотивом для написания книги служит то, что "мне подарили кипу превосходной бумаги"…

Здесь следует договориться о терминах. Понятно, что, строго говоря, "анахронична и анатопична" вся мировая литература: если автор и переносит действие в иное время и/или место ("исторический роман"), он все равно актуализирует modus vivendi своих героев под стандарт собственной эпохи иначе их переживания и приключения просто пройдут мимо сердца (и кошелька) читателя. Ясно, что по языку и манерам Гамлет — это погрязший в рефлексиях интеллектуал елизаветинской эпохи, а вовсе не викинг в рогатом шлеме — как оно должно бы быть, исходя из места и времени действия, благородный рыцарь Айвенго же списан один к одному с викторианского джентльмена. (Напомню, что значительную часть романного времени Айвенго, явно предвосхищая нынешнюю политкорректность, бескорыстно спасает честь прекрасной еврейки Ревекки. Да на этом месте все его братаны-крестоносцы должны были бы перевернуться в гробах!…На самом же деле юристы того времени весьма всерьез обсуждали: а не является ли содомией совокупление христианина с еврейкой и еврея — с христианкой? Вопрос не праздный: это нынче в галерее Гельмана можно без проблем полюбоваться высокохудожественной фотовыставкой — как это оно бывает между человеком и собакой, — а в те времена за содомию полагался костер… Ба-альшой эксперт по этому делу, заслуженный конспиролог Г.Климов, приводит впечатляющие описания тогдашней судебной практики — вроде истории некоего Иоганна Алардуса, державшего в своем парижском доме любовницу-еврейку и прижившего с нею кучу детей; таки сожгли — обоих… Видать, вальтерскоттовкого Айвенго рядом не случилось. Или еврейка была недостаточно прекрасной — это, знаете ли, тоже влияет…)

Говоря об "анахроничности и анатопичности" японской литературы, я имею в виду вот что. Уже который год как я с провожу среди своих знакомых тест: зачитываю отрывки из некой книжки и предлагаю угадать — когда и где это было писано? Обычная реакция — после того, как я наконец сообщаю им правильный ответ: "Быть того не может!" Для чистоты эксперимента я, конечно, опускаю в тексте имена и термины, что могут послужить слишком уж явной подсказкой; однако поскольку читатель и так уже наверняка понял — о какой стране идет речь, мы сейчас тень на плетень наводить не станем. Итак, оцените…