Интересен и сам автор. С юных лет он, потомок нескольких поколений ратных людей, выбрал для себя профессию «Родину защищать». Офицер инженерных войск Советской Армии, он служил там, куда направлял его приказ: на острове Сахалин, в Восточной и Западной Сибири, в горах Алтая, в пустынях Средней Азии… При этом всегда и везде он был образцом умения, офицерской доблести и чести. Трудно представить себе, но в этом сгустке матерого военного не менее значительное место занимает любовь к искусству, поэзии, научным знаниям! Казалось бы, несовместимые категории – военный профессионал и театрал, знаток музыки, живописи, истории, философии, литературы и … точных наук. Да, Сергей Кулешов – такой, вот, феномен! В нем несочетаемое вполне сочетается, с трудом совмещаемое совмещено. И счастье, что такому человеку-универсалу судьба дала силы и время, чтобы он смог оживить и донести до читателя картины ушедшей эпохи, её жизненные коллизии, типажи и характеры, боль и радости, её темные и светлые грани. Читайте и наслаждайтесь.
В. Снеговский, журналист
Любовь и утраты
Книга первая
Времена года
Зима
С утра Тимофея томило предчувствие. Предчувствие предвещало что-то важное. Но вот уже и день на исходе, а ничего не произошло, и сидит он в зале кинотеатра повторного фильма, а на экране, в феерическом концерте, выкаблучиваются Орлова и Утёсов. «Весёлые ребята». Старый фильм, но сколько бы раз он его ни смотрел – всё как впервые.
Сейчас кончится фильм, и он отправится домой, а предчувствие окажется ложным. Не стоит доверяться предчувствиям. Ещё мелькали на экране последние кадры фильма, но уже где-то в таинственной глубине закулисья заработал реостат, и в светильниках зала стал прибывать свет. Застучали откидные сиденья жёстких кресел, нетерпеливые зрители поднимались с мест. Плевать им было на то, что они мешают настоящим любителям досмотреть всё, до последних титров: «КОНЕЦ». Удивляло только, что так поступали многие. И это совсем не зависело от того, хорош ли фильм или не очень. Другое дело – театр. Там, если спектакль понравился, зрители стоя, по полчаса – а порой и дольше – аплодисментами, то затухающими, то вновь вскипающими, заставляют любимых артистов вновь и вновь выходить на поклоны, не задумываясь о том, что их кумиры так же, как и все, могут устать и спешить домой, к мужьям, жёнам и детям. Но это театр, особая статья. Он и начинается с вешалки. В кинозале этого нет. Наверное, оттого, что нет в кинотеатре вешалки. А ведь случаются фильмы, которым стоило бы аплодировать стоя.
В зале стало совсем светло. Экран, на котором только что кипела забавная и весёлая жизнь, превратился в большой пустой белый квадрат, простыня простынёй. Тимофей продолжал сидеть. Мимо него к выходу протискивались люди, выражая недовольство: пора на выход, а этот расселся, будто у него забот нет. Сейчас, и правда, у него не было забот. Все они остались на службе и вернутся чуть позже, когда он дома засядет за письменный стол. Тимофей не любил толкотни в дверях, а медленное, тягучее продвижение в тесной людской скученности к выходу его раздражало, хотя от природы он был человеком уравновешенным. Да и спешить некуда – сеанс был последним; это на дневных одна толпа вываливается из зала, а другая уже нетерпеливо вливается, помещение не успевали даже проветривать. И теперь Тимофей замыкал колонну покидающих.
Почему-то все кинотеатры в Москве устроены так, что вход у них со светлой улицы, а выход – через тёмные и грязные дворы в плохо освещённые переулки. Вот и сейчас Тимофей очутился в узком дворе-колодце, зажатом между кинотеатром и соседним зданием. Из темноты двора он вышел в Калашный переулок, свернул на улицу Герцена, бывшую Большую Никитскую. В его детстве коренные москвичи ещё долгое время улицы, в начале 30-х поменявшие свои названия, называли по-старому: Пушкинскую – Дмитровкой, Герцена – Никитской, улицу Калинина – Воздвиженкой; а вокзалы – Рязанский, Брянский и Виндавский вместо Курского, Киевского и Рижского. И трудно было понять: то ли это был некий форс коренных москвичей перед нахлынувшей в столицу толпой строителей автозавода, метро и новых многоэтажных зданий, то ли привычка.
У перекрёстка Тимофей остановился. Время позволяло не спеша пройтись по бульварам. Дома его никто не ждал; у него не было ни собаки, ни кошки, даже от попугая, которого предлагал приятель, отказался, жаль было оставлять на время частых командировок. Тимофей достал пачку «ВТ» – это были дамские сигареты, но ему они нравились, лёгкие и ароматные, – снял упаковочную ленточку, поискал, куда бы выбросить. Урны поблизости не оказалось – чего бы проще поставить, так нет же, до таких простых вещей руки не доходят, – сунул ленточку в карман пальто. И уже собрался шагнуть на проезжую часть, чтобы перейти улицу, когда боковым зрением углядел: совсем рядом кто-то упал. Обернулся. Немолодая женщина сидела на заснеженном тротуаре и улыбалась. А чего ж не улыбаться? Ведь это так здорово – сидеть вечером на зимнем асфальте… Дама и вправду сидела с таким видом, будто ничего лучшего в жизни и не желала. Люди, шагавшие мимо, делали вид, будто не видят сидящую на снегу женщину. «Привычный вариант, – подумал Тимофей, – кроме меня, некому». Он сделал несколько шагов в сторону женщины, явно нуждавшейся в помощи, и, склонившись, спросил:
– Вам удобно?
– Ай-яй! Грешно, юноша, смеяться над беспомощной старухой, – сказала дама, всё так же улыбаясь. Глаза её лучились добротой, и в них не было ни испуга, ни отчаяния.
– Вы предпочитаете сидеть или всё-таки попытаемся подняться? – этим «попытаемся» он как бы давал понять, что теперь она не одинока, есть кому прийти на помощь, одновременно прикидывая в уме: не переступил ли он в своей ироничности черту, за которой это могло бы оказаться грубостью.
– Я бы встала, да у меня что-то с ногой, – почему-то шёпотом сказала незнакомка.
– Ну, ноги ваши на месте, – заметил Тимофей, легко подхватив даму и поставив её на ноги. – Идти можете?
– Не знаю. Не уверена.
– Так, значит, вас ещё и провожать нужно?
– Не очень-то вы вежливы. Но провожать придётся, – теперь уже с виноватой улыбкой сказала дама.
– И далеко ли ваша избушка?
– В Хлебном переулке, рядом с Бельгийским посольством.
– Слава богу, хоть в этом повезло, хорош бы я был, если бы пришлось доставлять вас куда-нибудь в Марьину рощу. Правда, Бельгийское посольство нам тоже ни к чему, но до дому худо-бедно к утру добредём.
– Доберёмся, – подтвердила дама.
Было поздно, и глупо рассчитывать в это время поймать машину. Значит, весь путь придётся проделать пешком, благо недалеко. Переходили дорогу, не торопясь. Повалил крупный снег, и Тимофей сразу «поседел», до настоящих морозов шапку он не носил. Дама шла медленно, тяжело хромая, но никак не давая понять, что испытывает боль. Во всяком случае, без стонов и нытья. Тимофею поневоле пришлось тоже прихрамывать, чтобы попадать в такт с шагом его подопечной. Они пересекли Суворовский бульвар в его начале, свернули в Мерзляковский переулок, один за другим миновали Столовый и Скатертный. «Какие тёплые, домашние названия у этих арбатских закоулков», – подумал Тимофей. Наконец, они вышли к Хлебному. Дом, в который им нужно было попасть, стоял как раз напротив посольства, даже сквозь плотно зашторенные окна которого было видно, что во всём здании горит свет. Не спится им.