– Мы всё правильно сделали! – вытолкнула Кристина, словно уговаривая себя, и мы, с Пашкой и Тёмой, разом кивнули.

Я обернулся, провожая глазами развилку, сизую от стелившегося дыма, и глянул поверх кабины. Позади разматывалась ямистая фронтовая дорога, а впереди… Война.

С бумагами разобрались быстро, я даже подивился живости военной бюрократии. Кристину мы проводили в санитарную роту полка, наголо остриженные Павел с Артемом достались интендантам, а мой путь лежал в расположение 8-й роты.

Честно говоря, никогда меня не тянуло командовать людьми. Знаю отдельных особей, которые просто алчут власти, да побольше, но мы не из таковских. Я и в армии, когда нашил сержантские лычки, без особого удовольствия принял отделение.

А что делать? Душевно поговорить с ротным? Мол, не мое это – брать на себя ответственность и нести ее? И куда товарищ майор пошлет товарищ старшего сержанта? То-то и оно.

Однако не до капризов – война идет. Конечно, брать под командование целую роту боязно, но тут уж… Надо, Тося, надо!

Батальонный комиссар Данила Деревянко взялся было отрекомендовать меня личному составу, но я настоял на своем. Сам, мол, разберусь.

718-й полк не стоял на постое в Ботнево, а расположился неподалеку, заняв лесочек, прореженный полянками и лужками. Большие армейские палатки выстроились по линеечке, прячась под самодельными масксетями – на дырявые рыбацкие снасти навязали зеленых лоскутков, повтыкали ветки, да пучки травы. Но бойцы этим не ограничились – шуршали лопатками, тюпали топорами, закапываясь.

Бойцы 8-й роты тоже нарыли себе землянок – добротных, в два наката. Я храбро спустился в ближайшую, просунулся в низкую дверь – и чуть не задохнулся от вони. В мигающем свете коптилки тускло поблескивали мятые миски, пустые консервные банки и армейские котелки, сваленные на стол. Красноармейцы сидели и лежали вокруг, как пародия на древних римлян в триклинии, и таращились на меня. Немая сцена.

– Встать, – холодно скомандовал я.

Народец, воровато прибирая спиртное, выстроился, недовольный и хмурый.

– Меня зовут Антон Иванович Лушин, – представился я. – Назначен командиром вашей роты. Надеюсь, что временно. Командовать чмошниками – не велика честь.

О, как! Встрепенулись! В потухших взглядах смертников затеплились нехорошие искорки.

– Я вам не чмо, товарищ политрук! – промычал здоровый бугай, сжимая кулаки. – Я воевал! И ребята тоже!

– Фамилия! Звание!

– Старшина Ходанович! – подтянулся бугай.

– Если вы не чмошники, то откуда в землянке срач? – медленно проговорил я. – Почему от вас смердит, а форму будто из жопы выкрутили? Два часа на постирушку, глажку, чистку, бритье и мытье! Время пошло.

Видать, позорников закусило – ровно через два часа рота построилась на вытоптанной полянке. Явный некомплект – человек сто пятьдесят, от силы. Красноармейцы тянулись во фрунт, играя желваками. О, злятся как…

– Начищенные, наглаженные… – усмешка изломила мои губы. – Хоть плакат с вас рисуй. Я примерно представляю, чего вы мне мысленно желаете, и как далеко посылаете, но ничего, переживу. У нас с вами, по идее, одна цель – бить врага! Бить так, чтобы немцы боялись даже пёрднуть в нашу сторону! Но кто ж испугается жалких чучел, что сами себя не уважают, позоря звание бойцов Красной Армии? – обведя строй глазами, сказал спокойнее: – Могу обещать вам одно: я никогда не поведу вас на убой. Моя задача – служить так, чтобы ваши матери получали письма, а не похоронки. Вопросы есть?

– Да толку-то в начищенных сапогах, товарищ командир, – прогудел Ходанович, кривя тонкогубый рот, – когда – во!

Он приподнял ногу, и его сапог будто оскалился, отвесив подошву с клычками-гвоздиками.

– У нас каждый второй – босяк! В лаптях и чунях ходим!

– А это еще одна моя задачка, – отпасовал я. – Вольно! Разойтись!

Суббота, 1 августа 1942 года. Ночь

Ржевский район, село Полунино

В безлунной темноте гроздями мерцали звезды. Их рассеянное сияние помогало угадывать купы деревьев да островерхие палатки. И тишина… Даже дальний артиллерийский гром смолк. Лишь где-то с краю горизонта шарил по небу зенитный прожектор.

Обойдя часовых, я присел на свежеспиленный пень и вытянул руки к погасшему костру – ладони уловили слабый жар припорошенных пеплом углей. После дождя парило, но это на солнце, а сейчас, когда поверх дневной духоты завеяло прохладой, капризной душе тепло подавай. Не для сугреву, а просто так. Хотелось ощутить мимолетный уют, и успокоиться.

Я прислушался. Лениво заржали кони – и мы, и немцы вовсю запрягали непарнокопытных. Лошадки тягали пушки, на телегах подвозили раненых или снарядные ящики, а то и мятые бочки с соляркой для танков. А у нас в полку продфураж на исходе, едва на три сутдачи хватит…