Но императрица остановила его жестом.

— Святой отец, оставьте нас. — ее тон был мягок, но не допускал возражений. — Эта женщина все равно не сможет причинить мне больше зла, чем уже причинила.

— Понимает. — довольно хмыкнула Аннушка. — Ну садись, умница-разумница, садись, свет мой ясный. Все тебе расскажу. А как жить с этим будешь, не моя забота.

Екатерина с каменным лицом опустилась на край табурета. Священник отступил к двери, сделав семинаристам знак покинуть комнату. Не обращая на него больше внимания, Анна Дмитриевна начала:

— Мое слово крепкое. И дело мое крепче некуда. Что я наколдую, того никто отколдовать не может. Как я есть седьмая дочь седьмой дочери, и у нас в роду сила передается от бабки к внучке с тех еще времен, когда над Почай рекой никто крестов не городил. — Она перевела дыхание и заговорила ровнее. — Как я стала вступать в возраст и потекла у меня по ногам сукровица, бабка свела меня ночью к старому колодцу и велела: «Брось горбушку в воду, дитятко». Я так и сделала. Стали ее лягушки кусать да рвать. А бабуся мне и говорит: «Как сейчас рвут этот хлеб нечистые твари, так станут на том свете твою душу черти на части рвать. Но за то даст нам отец наш на этом свете силу и власть над простыми людьми чудесить и всяческое богатство загребать». Я не испугалась и, как велела мне бабка, капнула еще в колодец три капли своей нечистой крови, отжав из ветошки, что между ног носила, и три капли чистой, проткнув гвоздем палец. С тех пор стала меня бабка учить, а как скончалась, я приняла ее силу и ажник согнуло меня до самой земли. Год не могла распрямиться, пока первого человека не извела. Сбросила купца с воза в реку: будто кони понесли. На коней страх нагнать — дело плевое, повой волком или волчий дух на ветер пусти. — Аннушка облизнула губы. — С тех пор все пошло, как по маслу. Стали ко мне люди за всякой мелочевкой бегать. Кому мужика присушить, кому ребенка выкинуть. У кого скотина не доится… Только мне все мало казалось. Не по руке дело. Силу чую, а приложить ее некуда!

Заехала к нам раз черниговская шинкарка Розумиха на сынов погадать. Обоих свезли в Питер и ни привета, ни весточки. Только деньги шлют, а деньги не малые. Слышь ты, все рублевики. Она извелась, болезная, уж не в разбойники ли подались ее соколы? Поглядела я в блюдце с водой, нет, не в разбойники. А только рано радоваться: в золотой палате сидит ее старшенький, да цареву доньку щупает. А та от него уже в тягости. Розумиха услыхала про это, чуть последних мозгов не лишилась. — Аннушка захихикала. — Ну меня умалять, ну улащивать: «Ганна-свет, не оставь нас сирых, мы люди бедные. Как узнает кто, не сносить моему Алешке головы. Все тебе отдам, откуплюсь чем хочешь, только пособи». Я ее утешила, мол не тужи, езжай к себе на хутор в Лемеши. Никто про твоего сокола не прознает. Ни Сибирь ему не грозит, ни Тайная канцелярия, а грозит богатство не мерянное да злат венец. Розумиха слезы подтерла и шмыг к себе под Чернигов. Сидела тихо, как мышь, пока из Питера не пришло известие, что Елизавета Петровна на престол вступила и ее, Разумиху, к себе в гости зовет, как у нее, у царицы, Розумихин сын первый вельможа.

Тут она на радостях ко мне и прикатила. В ножки кланялась. «Едем, — говорит, — со мной до Питера. Все сбылось по твоему слову, я теперь богатая госпожа, если будешь мне и впредь помогать, я тебя пожалую». Мне того только и надо, я собралась поскорее, да с ней и улетела. А здесь на царицу ворожь навела, глянула она на меня милостивыми глазами да взяла к себе в горничные. Такое не каждому дано. Уметь надо. — Анна со значением потрясла кистями рук перед носом у Екатерины. — И жила я с тех пор, как сыр в масле каталась. И много сделала всякого, о чем тебе знать не надобно. И Разумовские были в милости, и мне немало перепадало. А только очень им не понравилось, когда из Неметчины наследника привезли. А еще больше не понравилось, когда женить его вздумали. В то время Алешка-то с царицей уже тайно обвенчан был, и детишки у них сокровенно от всех имелись.

Екатерина скептически хмыкнула. Она не раз слышала перешептывания и о тайном браке Елисавет, и о том, что племянники Разумовского Дараганы, воспитывавшиеся при дворе, будто бы на самом деле дети императрицы.

— Вот тебе, мать моя, и вся история, — между тем потешалась Аннушка. — Извела я вас с Петром. Извела по приказу. Свадебный сглаз — самый крепкий. Вперед остуду между вами положила, чтоб детишек, значит, у вас друг от друга не было. А потом уж за разум Петра взялась, он у него сла-абенький! — Проблеяла колдунья. — Ничем не защищался, дурачок! До одного только и догадался, что в баню ему ходить нельзя. Вишь ты, у него там удушье! — Анна рассмеялась. — С тобой вышло труднее. Да и вышло ли? — Она насупилась. — По сей день не знаю. Где-то я тебя упустила, девка. И стена вокруг тебя стояла такая, не подступишься. А сейчас еще больше стоит! — Колдунья приподнялась на локтях и с ненавистью вгляделась Екатерине в лицо. — Что ты такое? Откуда к нам пришла? Меня всякий раз в бараний рог гнуло, чуть только к тебе прикоснусь. Я уж и в баню тебе лягушачью желчь лила, и в постель под перину змеиную шкуру подкладывала, а тебе ничего. Поболит голова да и только. Но я б тебя извела, это точно. — Умирающая сжала кулаки. — Только Кирилл Разумовский велел не трогать. Зачем, говорит, нам она? Петр наследник, а она немка, да к тому же бесплодная. Кому от нее помеха? А ты возьми да и выплюни Павла. И где ты его нагуляла?

— Довольно! — Екатерина встала. — Это твоя исповедь? — Молодую императрицу охватил гнев. — Я не верю ни единому слову. Елисавет не желала мне зла. Разумовские добрые люди. Мой муж безумен от рождения. А ты, ты, — Екатерина не стала подыскивать слов, — ты бешенная собака и перед смертью хочешь всех перекусать! Зачем ты меня звала, если прощения не просишь?

Анна ухмыляясь смотрела на нее.

— Я хотела отдать тебе кое-что. Раз ты у нас такая сильная! Попробуй поборись.

— Эти жалкие куклы? — вспылила Екатерина. — Я их и так заберу и в огонь кину. — она потянулась к сундуку.

— И кое-что еще с ними. — Молвила колдунья. — У меня детей нет, отдать некому.

— Ну? — Молодая императрица уже стояла. — Давай и не задерживай меня больше.

Вместо ответа, умирающая откинулась на подушки, глубоко вздохнула, тело ее снова передернула судорога, и она затихла, больше не издав ни звука.

Пожав плечами, Като вышла. На пороге стоял Дубянский, он смотрел на нее широко открытыми от ужаса глазами.

— Вы все слышали? — Отрывисто спросила Екатерина, а когда священник кивнул, почти крикнула: — Почему же не прервали этого богохульства?

— Не успел, — пролепетал отец Александр. — Вы слишком быстро протянули руку.

Этот нелепый ответ еще больше рассердил Като. Она зашагала по коридору прочь, слыша за собой испуганные перешептывания семинаристов.

Если вы родились слишком хилым, чтоб стать солдатом, станьте генералом. Синяя форма — лучшая в мире. Барабанные палочки из бука. Есть ли большее счастье в мире, чем быть королем маленькой страны, растущей, как на дрожжах?