Губы его кривила усмешка, в которой бессилие смешивалось с отчаянием. Пустыня - это пустыня, море - это море, пустыня мертва, море тоже. Что тут спрашивать? Ведь не я, ты хотел со мной говорить. Ты меня разыскивал. Ты передал, что будешь ждать меня здесь. Я из такой дали шел... Думал, у тебя хорошие вести. А ты мне...

– Надежнее места я не нашел, - перебил его Дидим.
– Никто не должен видеть, как мы с тобой встретились, и знать, о чем говорили... Кстати, я тоже сюда пешком добирался.

Лука растер пот на лбу, на висках, огляделся в мучительном недоумении, шагнул к каменистому пригорку.

– О том, что Анания умер, я и сам знал. О смерти первосвященника, хоть и бывшего, слухи расходятся быстро. Сикарии, говорят, его зарезали. И было это год назад.

– Про Павла тоже слухи пошли. Вроде бы голову ему отсекли, на дороге из Рима в Остию.
– Теперь Дидим повернулся лицом к морю.
– Я думал, ты в Риме был, с ним вместе.

– Да, был... Но потом вернулся на родину, в Антиохию, так мы с ним решили. А Павел остался. Он в Риме снимал жилье, власти его особо не донимали, приходил к нему всяк, кто хотел, и всем он нес слово истины. Лука сел на камень и продолжал говорить, обращаясь к спине Дидима: - Это он мне советовал, как возвращусь домой, записать всю историю. Что умер он, до меня тоже дошло. Только не поверил я этому, да и сейчас не верю. Я думал, ты меня для того и разыскиваешь, чтобы сообщить, что он жив. А ты про Ананию...

– Не про Ананию, а про то, как все на самом деле произошло.
– Дидим по-прежнему стоял к Луке спиной, словно ему тяжело было смотреть тому в глаза.
– Когда я услышал о смерти Павла, мне нужно было удостовериться, жив ли ты. Кому-то ведь я обязан был все рассказать. Анания очень просил: только после того, как не станет Павла. И - самому надежному из братьев. Вот почему я тебя разыскивал. Ты знаешь многое - должен и это узнать.

Наступила долгая тишина. Лишь мелкие волны шуршали, взбегая на берег и сонно вздыхая, прежде чем откатиться назад. Зной висел над берегом тяжелой, недвижной пеленой.

– Почему ты молчишь, Дидим? Ответь: что ты теперь собираешься делать? Сам понимаешь, после того, что ты рассказал, нет и не может быть у меня вопроса важнее.

– Еще раз повторяю: это тебя не касается.

Лука перебирал камешки, насыпал их горкой рядом с собой.

– Признайся, Дидим... Кому ты служишь? И кому служил раньше?

Дидим поднял к небу лицо и сухо то ли покашлял, то ли засмеялся.

– Недоверчивый ты человек, Лука! Сколько раз тебе повторять: писарь я. И всегда был писарем. Ремеслу этому мы учились вместе с Фомой. Я не нищий, но и особым достатком похвастаться не могу, это ты тоже знаешь. Я всегда старался жить честно, но тайны умею хранить, если нужно. Видишь, я ничего от тебя не скрываю. Деньги - если на это ты намекал - мне платит Синедрион. Там я служу тридцать восемь лет.

– Почему тогда мы не встретились, например, в Сидоне? Или в Дамаске? Или где-нибудь на полпути между Антиохией и Иерусалимом?
– Лука взял камешек, поднес его близко к глазам, повертел, отшвырнул.
– Так было бы куда проще, не думаешь?

– Если ты мне не доверяешь, скажи прямо!
– крикнул Дидим, теряя терпение. Он зашел по колено в воду, нагнулся, поболтал ладонью в густой соленой влаге, пригладил пальцами редеющие седые волосы. И, овладев собой, добавил негромко: - Иначе мне придется считать, что ты ничего не понял. Или еще хуже: что ты сам на кого-то работаешь.

– Великолепный ответ, Дидим, - с бесстрастной, холодной улыбкой произнес Лука.
– Изобрази возмущение и сделай ответный выпад... Виден почерк тайного агента с большим опытом.

– А ты, Лука, хорошо знаешь приемы, которыми пользуются тайные агенты!

– Пришлось познакомиться. Нашему брату иначе нельзя.

Дидим вышел из воды, остановился на берегу, похожий на усталого рыбака.

– Циник ты, Лука. Но я тебя понимаю. Последний раз повторю: я служил и служу писарем в Синедрионе. Это - все. Тайным агентом никогда не был и никогда не буду. Не гожусь я для такой работы. Компетентные люди это давно заметили. Но надежный чиновник им тоже нужен - и я стал им. Тайных агентов я видел; то есть... мне доподлинно было известно, что они - агенты, но связан с ними не был никогда. Потому, наверно, что я брат Фомы, который был одним из двенадцати, еще до Павла. Но о Фоме тебе ведомо столько же, сколько мне, а может, гораздо больше. И, должно быть, ведомо, что от брата я не отрекся.

Вот почему я ненадежен как соглядатай, хотя надежным чиновником могу быть вполне.

Лука устало набирал в горсть мелкую гальку и тут же высыпал ее.

– Ты мне не ответил. Почему мы не могли встретиться в Сидоне или Дамаске?

– Не было другой возможности, я все перебрал. Слишком велика тайна.

– Предположим, Дидим, я тебе верю. И не только из-за того, что ты брат Фомы.

Но скажи, откуда тебе известно так много: и про смерть Павла, и про то, что Анания был убит не сикариями?.. Не говоря уж об этой бредовой истории, будто Анания - не Анания вовсе, а Иуда, которого нынче иначе не называют, кроме как предателем, Искариотом...

Дидим подошел к Луке, который все сидел на камне и все набирал и набирал пригоршнями гальку и сыпал ее рядом с собой.

– Ты как ребенок, Лука. Сидишь, камушки перебираешь. Еще бы домики строил...

Я бы даже тебе позавидовал... не будь мне так горько.

– Тебе что, это мешает?

– Да, мешает, Лука. Не для этого я тебя столько разыскивал.

– А... как я должен себя вести? Чего ты, собственно, ждал, рассказав мне все это? Так оглушают коров на бойне... обухом по голове.