Каждое её слово камень, который падает на меня сверху лишая возможности выбраться. Поворачиваюсь к Демиду. Он смотрит на свою жену, и в его глазах…вина. Он чувствует себя виноватым. Ему жаль её.

— Я обещал, — говорит он тихо.

Настя вдруг стремительно сбегает по ступенькам вниз. Я оцениваю свое положение — могу ли прорваться с боем? Там, наверху, маячит тень охраны, Настя подстраховалась. Если я устрою истерику и подниму крик, то перепугаю Дашку. Этого я не хочу, бедному ребёнку и так досталось. Я чувствую себя загнанной в ловушку. Я не знаю, как мне быть и поневоле слушаю супружеский разговор.

— Дём, — теперь голос Насти высокий, тонкий на надрыве. — Ты что-то от меня скрываешь, я по глазам вижу. Дема, мне страшно, скажи пожалуйста!

Молчи, чёртов Дема, хочется сказать мне. Я не могу отпустить ощущение, что все это — срежессировано заранее.

— Я по делам ездил в твои края… Насть, твой брат погиб.

Она не кричит. Просто смотрит безмолвно на мужа, а потом падает, как подкошенная. Не в обморок даже, просто на пол, я слышу, как ударяется её голова о пол, морщусь — звук неприятен. Поневоле думаю, что могла бы уже тогда и с лестницы упасть, чтобы результативнее было. Прижимает ладони к лицу, сворачивается клубком.

Я не могу сочувствовать её горю. Мне её не жаль. Мне никого не жаль, только мою дочку. И я снова чувствую себя обманутым ребёнком. Мне обещали целый мир. Обещали и не дали. И на чужую драму я смотрю равнодушно, она не трогает моего сердца, оно занято другим.

— Нашатырь принесите, — гаркает Демид куда-то в пустоту комнат. — Чай на травах заварите!

И кто-то из этой самой пустоты тут же бросается исполнять поручение. Демид берет жену на руки и несёт к дивану.

— Демид, — говорю я, слова мои хорошо слышно в тишине, которая нарушается лишь всхлипами Насти. — Мне кажется, это твоя жена подменила детей. Я почти уверена в этом.

Он опускает тонкую, наверняка неимоверно лёгкую фигурку на диван, накрывает бережно пледом, гладит по светлым волосам. Потом поворачивается ко мне.

— Ольга, — пытается улыбнуться. — Я не думаю, что ты стала бы лгать. Возможно, ты сама веришь в это. Просто сейчас все так не к месту… Настя очень любила брата. Я не нарушаю обещаний, приезжай завтра утром и проведёшь с Дашей целый день. Я договорюсь и Настю на это время заберут в клинику, мне кажется ей не помешает, слишком сильный стресс.

Мне хочется кричать. Топать ногами и кричать. Но я стою беспомощно. Затем все же бросаюсь к лестнице, но меня перехватывают. Не сопротивляюсь больше. Покорно иду, позволяю усадить себя в автомобиль.

— За тобой пришлют машину утром, — говорит мне вслед Шахов.

И возвращается, поить свою жену травяным чаем. Всю дорогу я молчу. Меня везут в свою съёмную квартиру, которая такой ненужной и пустой кажется. Под дверь подсунута записка. Хозяйка, милейшая женщина пенсионного возраста написала, что не дозвонилась, но напоминает, что срок арендной платы уже подошёл. Скомкала бумажку, отправила в карман.

Сижу на табуретке прямо в куртке. Я верю ему. Всё равно верю. И завтра за мной машина приедет. Но я не верю, что Даша там в безопасности. Я не знаю, чего ждать от его жены, я не понимаю её.

Закрываю лицо руками, как она недавно. Не плачу, слезы уже перегорели внутри. Их выпарила злость, горячая, жгучая. Я просто сижу и жду, чтобы время шло скорее. Чтобы ночь закончилась и за мной приехала уже эта машина. А потом я обниму свою дочку. Крепко-крепко. Подарю ей куклу. И найду уже нужные слова, чтобы сказать их её отцу.

В животе недовольно урчит, напоминая простую истину — война войной, обед по расписанию. Вздыхаю. Нужно хотя бы поставить чайник. Отрываю ладони от лица. Смотрю на свою кухню, не уютную, заброшенную мной, покрытую пылью. И до мозга не сразу доходит, что квартира меня предала. Не моя больше. И что нужно бежать.

На пыльном столе, которым давно не пользовались пальцем нарисована смешная рожица. Чистые кружки всегда в шкафу, а теперь одна на столешнице, с её белого бока стекла и застыла густая капля кофе. А ещё рядом лежит нож. На него я смотрю, как завороженная, теряя время.

Когда нахожу силы подняться на ноги уже поздно. Но наверное, поздно стало уже тогда, когда я только вошла в квартиру. Не стоило.

— Привет, — раздалось из тёмной прихожей, свет в которой я поленилась включить.

И моё сердце ухнуло вниз.

Дашка за завтраком вялая и едва шевелится. То поковыряет ложкой в тарелке, то отвернется и в окно смотрит. Настя молча кофе пьёт. Вся в чёрном, на контрасте её кожа кажется белой, как снег. В клинику она ехать отказалась.