Содержит нецензурную брань.
Из книги «Нас поздно хватятся»
По линиям прямым
по лабиринтам слов
Зовут, а мы – немы
Откликнуться на зов.
Похвал приятный душ
Дороже, чем стихи.
Ладони наших душ
В занозах чепухи.
В реке пустых минут,
Как в сумраке густом,
И нас перевернут
Прочитанным листом.
За окнами гроза,
А мы сидим в тепле,
Лишь наших душ глаза
Опущены к земле.
Потом года с ленцой
Следы от нас сотрут,
Мы были не пыльцой,
А пылью на ветру.
Но всё играют туш,
Несут венцы из трав,
А спины наших душ
Согнулись от неправд…
В.В.
Он мне мешает силой и ростом,
Тем, что решает тяжкое просто,
Тем, что простое тяжкое тяжко
Только один тащил он в упряжке,
Тем, что врагов себе нажил бессчётно, -
Это при жизни совсем не почётно!
Он мне мешает славой безмерной,
Сон нарушает женщиной верной.
Он мне… талантом, талантом мешает!
Быть неталантливым не разрешает.
Как всем, из ложечки правдой кормлёным,
Он мне мешает нутром оголённым,
Тем, что срывался, тем, что взрывался,
Тем, что не выдержал и надорвался…
Только бы если он мне не мешал,
Я бы не пел, не писал. Не дышал…
Я во весь рост стоял перед отцом
Я во весь рост стоял перед отцом:
«Ведь мы как будто в том не виноваты,
Что, захлебнувшись дымом и свинцом,
Не падали за города и хаты!
Не виноваты в том, что в стылый год
Не в наши спины хряскали приклады,
И в том, что обеспамятел народ,
Вокруг себя построив баррикады.
Как будто нам так сильно повезло —
Себя не знать за стариковским гудом,
Меж двух огней и двух узлов
Всю жизнь внимать лгунам и словоблудам.
Как будто это высшее из благ,
Как будто это счастье в полной мере —
Иметь в кармане ломаный пятак,
Что знать – забыть и ни во что не верить!
И новый свет нам светит новой мглой,
Мы прочно вмёрзли в грязный снег обочин…
Мы больше виноваты пред собой…»
Я во весь рост… Он слушал и молчал.
Вздыхал. Кивал. Беспомощно дрожала
От ветра слов моих седин его свеча,
Но ветру моему не возражала.
И тут я вздрогнул истиной простой,
И всё же вспомнил «города и хаты»:
Ведь тем, что виноваты пред собой,
Перед отцами – трижды виноваты
СУЗДАЛЬ
Погубила ночь хмельную удаль,
Утро боль приставило к виску…
Слушай, друг, поедем, может, в Суздаль
Разгонять московскую тоску?
Мы приедем в город утром ранним,
Предвкушая медовой разлив,
Встанем, словно беглые крестьяне,
Перед прошлым головы склонив.
Здесь гитары старой мягкий говор
Заплетётся в звон колоколов,
Ты услышишь про монаший сговор
И про крик отрубленных голов,
Про решётки, цепи и темницы…
Прах жестокости тебя не отрезвит.
На иконах, как в знакомых лицах,
Холод сожаления разлит.
Золото церковного убранства
Мёртво спорит с золотом берёз,
И несут через столетья странствий
Тучи цвет и вкус христианских слёз.
Спорят ветры – молодой и старый:
«Жить! Спешить!» – «А стоит ли? Куда?»
Молодой по струнам бьёт гитарным,
Старый рвёт их: «Песни? Ерунда!»
Молодой, резвясь, срывает листья,
Старый исступлённо их метёт,
В ворохе опавших мёртвых истин
Истина о старости живёт.
Время, время! Память – твой затворник,
Крыльями прикованный к крестам,
И метлою машет дряхлый дворник –
Так похож на старого Христа!
Память, память… Чьи-то злые руки
Соскребли твои слова со стен.
Стены голые. Чтецы – немые буки,
До сих пор не вставшие с колен…