Эвона как! Избежал бы такой персонаж искушения побыть всемирно знаменитым? Навряд ли. Но автор готов биться об заклад, что, откушав величия лет двести – триста, его бы непременным образом стошнило, но вот не применить бы свой неимоверный багаж опыта, оставаясь уже инкогнито, так сказать в мировом масштабе, он бы наверняка не смог.

Делаем вывод: ежели таковой человек каким–то неведомым простому смертному чудом и случился бы в истории человечества, то, отведав и славы, и почета, и власти, и унылой доли бомжа, олигарха, отверженного, гонимого, узника, посидев лет эдак семьдесят святым отшельником в нирване, и прочая – прочая, в наши времена он всенепременно бы взялся за непосильную ношу «теневого кардинала», взыскующего наконец-таки навести порядок в совершенно уже кривой истории человечества. А куда ему еще деваться, отхлебнув всего, чего только возможно через край краев и всяческие края?

Здесь автор вынужден признаться в своем колебании… Будучи человеком, повидавшим хоть и не за две тысячи лет, но за половину века довольно многое, он, отхватив среди прочего, навык критического мышления, с одной стороны, и хотел бы поверить в буквальное существование Агасфера, с другой же стороны норовит свести все это дело к метафоре. Тщетны сии колебания, и не может автор положительно утвердиться ни в одной версии, ни в другой. Ибо имел он случай общаться с воистину удивительным субъектом, поразившим воображение бездонной глубиной познаний и умений, и даже намекавшим на свою причастность ко всей этой истории с Голгофой, средневековыми алхимиками и полководцами Первой Мировой. И сам намек этот был столь аккуратным и неназойливым, что у автора не возникло даже и помысла рекомендовать сему «Агасферу» вступить в дружные ряды многочисленных «Наполеонов», «Цезарей» и прочих «Спиноз», прикрепленных по месту жительства к районным психоневрологическим диспансерам. Уж больно вменяем был сей субъект.

Ну а коли так, то только и остается автору до самой развязки этой повести держать и себя и читателя в абсолютно темном как южная ночь неведении – являлся ли этот «Агасфер» тем самым Агасфером, либо же это был искуснейшим образом натренированный фрик, сумевший воплотить в своем могучем сознании практически весь опыт, накопленный человечеством с начала нашей эры.

В этом случае и уважаемому читателю (а автор тщится надеяться на терпеливого и вдумчивого читателя, который ныне в дефиците) придется всю дорогу метаться между буквальным восприятием сюжета и метафорой, в которой Агасфер – это Слово, которое, будучи начертанным во времена оны, с каждым веком, годом и днем обрастало невероятным количеством смыслов, интерпретаций, роящимся пестроцветием образов, покуда не докатилось до «Второго Пришествия» в мире языка, каковым обернулась непродолжительная эпоха заката постмодерна, подарившего Слову, точнее автору Слова долгожданную символическую смерть в виде того, что принято ныне величать деконструкцией.

Так давайте же наберемся дерзновения пробраться сквозь дебри детективных приключений героев и, вместе с тем, сквозь нагромождение смысловых конструкций, дабы совместными потугами привести Вечного Странника к столь желанному для него упокоению. А самим узреть новое небо и новую землю.

Читатель, вероятно, уже несколько утомленный философическим слогом Предисловия, может возжелать перелистнуть очередную страницу, в надежде окунуться в обещанный детективный сюжет. А в это время автор отчаянно подыскивает первую фразу для начала повествования. Хочется оригинальности и, вместе с тем, простоты…

Из оригинального в голове вертится только какое-то «милостиво повелеть соизволил», что явно не годится для вбрасывания читателя в событийный ряд. Из простого… Приходят на ум два наибанальнейших, но верных варианта:

«Однажды» – неплохо, но это, скорее, для басен…

Или вот есть еще: «Смеркалось» – тем паче, что в момент, когда главный герой идет по одной из улиц Старого Города действительно смеркалось…

Несложная операция в поисковике выдает сотни произведений классиков и графоманов, начинающихся именно так «Смеркалось…»… Заезжено до придорожной пыли и ни разу не оригинально. Но! Вспомним, что согласно древне-китайской пословице – «мудрый не отличается от остальных, поэтому ему невозможно чинить препоны». Этим пассажем автор надеется отбояриться от досужего критика и приступить, наконец, к делу.

Поэтому: Смеркалось…

«Вот и прожили мы больше половины.

Как сказал мне старый раб перед таверной –

Мы, оглядываясь, видим лишь руины.

Взгляд, конечно, очень варварский, но верный…»

Иосиф Бродский, «Письмо римскому другу»

«И понимал я с грустью нелюдимой,

которой был я с ним соединен,

что тоже он идет не от любимой

и этим тоже мучается он.

И тех же самых мыслей столкновенья,

и ту же боль и трепет становленья,

как в собственном жестоком дневнике,

я видел в этом странном двойнике».

Евгений Евтушенко, «Сквер величаво листья осыпал»

Смеркалось…

Шел по вильнюсской улице Соду, вознамерившись кратчайшим путем пробраться от Автовокзала к бульвару Вокечу, нелитовский человек. Как это часто встречается среди определенного типа россиян, вкусивших пару-тройку лет жизни в эмиграции, был он мрачен лицом, а ежели судить по одежке, то знающий человек вполне мог бы в прохожем заподозрить питерского интеллигента (плащ, шляпа с полями и портфель в руке тому порука), каковым он, собственно, не то, чтобы по-прежнему являлся, но в глубине души себя еще по привычке мнил. Скажем больше – даже не современным питерским интеллигентом (хотя кто их нынче видал?), а человеком времен прежних, чуть ли не достоевских. Да и звали-то нашего героя в масть: Федором Михалычем – совпадением сим, вкупе с нелюдимостью и замкнутостью, еще в школьные годы товарищи юного Федора не преминули воспользоваться себе на потеху, а ему на поругание.