Я хлопнул дверью, не дослушав. Это я-то агрессивный? Это со мной невозможно общаться – самым миролюбивым на свете существом? Чья бы корова мычала! Но вместе с тем я чувствовал смущение – в словах бесцеремонного господина звучала убивающая правда.

В третий раз я столкнулся с ним в окружном комитете по лицензированию частной и предпринимательской деятельности – примерно через месяц. Я поджидал в коридоре девушку, работавшую в этом здании. Мы познакомились неделю назад, у нас был бурный, ни к чему не обязывающий роман, и в этот вечер я был полностью во власти предчувствий. Распахнулась дверь в глубине коридора, и образовался тот, кого я уже и не чаял увидеть. Он был в привычном амплуа – раздражен и взвинчен. Шагал по коридору, прямой, как шпага, глаза горели, раздувались ноздри. Полы плаща летели за ним, как крылья дракона.

– Дармоеды… – бурчал мужчина, – Крючкотворы чертовы… Чем они тут занимаются?… Хоть бы задумались на миг, КОГО собрались лицензировать…

С манией величия у господина был полный порядок. Кроме этого, он страдал социопатией, имел невротический склад личности, множество комплексов, и хотелось от души посочувствовать его жене, если таковая в природе имелась. Я ощутил отрицательные вибрации – сунул ноги под лавку и уткнулся в пол. Но его способность замечать «несущественное» просто поражала. Лакированные ботинки от Гуччи, сверкающие, как ночная звезда, остановились напротив. Я поднял голову. Настроение резко упало. Он смотрел на меня, кипя от злости. Кадык совершал возвратно-поступательные движения. У господина были длинные, густые, вьющиеся волосы, помеченные сединой. Он был немногим старше меня (а я еще относил себя к категории молодых людей), но харизмой обладал отменной.

– Это снова вы… – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Минуточку, уважаемый, – взмолился я, – Москва – это маленький город. Мы встретились случайно, я вовсе не слежу за вами. Давайте расстанемся мирно, договорились? Вы ведь шли по своим делам?

Эмоции распирали человека. Но виновником его неудач сегодня оказался не я. Он пристально посмотрел мне в глаза, и… произошла разительная смена амплуа. Не сказать, что он смягчился, но стал каким-то другим.

– Так-так, позвольте догадаться… Характерная напряженность в мышцах лица отсутствует… Обивать пороги вы сегодня не намерены и общаться с чиновным людом не собираетесь. Вы счастливчик. Ожидается секс, не так ли? Приятное завершение дня в отличной компании. Угадал? Что ж, у вас получится, завлекать несчастных мотыльков в свои сети вы умеете. Как жаль эту бедняжку. Она еще не знает, что худшей кандидатуры в мужья быть не может. Развлечетесь и бросите. Через неделю, две…

Он смерил меня насмешливым взглядом и двинулся к выходу, унося с собой свою темную ауру. Этот тип опять меня раздел! Откуда такие таланты? Разумеется, я еще не знал, что роман с текущей пассией продлится двенадцать дней, но то, что не всю жизнь – это без сомнений…

В отличие от некоторых, с манией величия у меня не сложилось. Большую часть своей 34-летней жизни я провел в Москве и окрестностях. Семью не завел – хотя и всплывали варианты. Я бежал от них – едва лишь легкие связи начинали перетекать во что-то сложное и обременительное. Если существует фобия на семейную жизнь, то это мой случай. Служба в армии, психологический факультет. Стезя психолога оказалась ошибкой. Несколько лет я осваивал специальность – трудился штатным психологом в «Матросской тишине», в центре СПАС, в психиатрической лечебнице, откуда с позором бежал. Числился консультантом в фирме, занимающейся подбором персонала для столичных организаций. Но тоже уволился – по причине конфликта с начальницей «на почве личных неприязненных отношений». Не знаю, как другим, а мне не нравится, когда меня домогаются вульгарные особы «постбальзаковского» возраста. Год назад я проникся мыслью, что работать на других – непозволительная роскошь, и обрел лицензию на ведение частной детективной деятельности. Документ смотрелся неплохо: «Тропинин Дмитрий Сергеевич, частный детектив, специалист по решению деликатных проблем». Но и это поприще не сложилось. Москва гудела, люди делали деньги – не всегда используя высокоморальные и законные средства. Я пытался влиться в струю, но безуспешно. Всегда предпочитал размеренную жизнь – спокойную, с ленцой, не любил суету. Я не испытывал интереса к познанию мира, хотя и не был лишен любопытства. При необходимости мог действовать, шевелить извилинами, постоять с кулаками за чью-нибудь честь, но, как однажды выразилась одна из моих избранниц, необходимость должна быть крайней.

Я зарабатывал небольшие деньги, а еще сдавал квартиру покойной матушки на Сущевском валу. Так что отчаиваться и записываться в беднейшие слои пока не собирался. Однокомнатная квартира в Митино страдала недостатком кубатуры, но была уютным местечком для отдыха и проведения досуга с симпатичными девушками.

Четвертая знаменательная встреча состоялась в начале мая. Я прибыл в психиатрическую больницу № 7 на улице Потешной – побеседовать с главврачом по поводу одной из его пациенток. Юрия Ивановича Турицына я знал давно и не думал, что он откажет в толике информации. Предшествующие события вполне укладывались в сферу моей нынешней деятельности. Гражданка Шпагина – дама почтенных лет и почему-то с перьями в берете – пришла похлопотать за дочь. Последнюю, Васюкову Дарью Дмитриевну, с подачи собственного мужа, поместили в клинику с диагнозом обсессивно-компульсивное расстройство. Навязчивые мысли, навязчивые действия – и явно не во благо семьи. То рьяно боролась за чистоту, третируя мужа и дочь, то бралась пересчитывать предметы в доме, расставлять их в замысловатом порядке, требовать от домашних соблюдения абсурдных правил. Случались срывы – с разгромами и нанесением физического ущерба. В момент одного из таких припадков муж и вызвал бригаду. Гражданка Шпагина патетично уверяла, что психическое расстройство исключено, она прекрасно знает свою дочь. Не в ее правилах – сеять хаос и разрушения. Все гораздо проще. Зять – изувер и деспот – довел жену до нервного срыва и упрятал в клинику. Возможно, подкупил персонал. Зачем ему? Ну, не любит он Дарью Дмитриевну. Не разрешала она ему ходить налево. А еще и квартиру хочет отхватить – а известно ли мне, сколько стоит квартира в центре Москвы? Гражданка Шпагина просила последить за зятем и провести рекогносцировку больничной «местности». Она подтянет адвокатов, но нужна информация.

Юрий Иванович не являлся лечащим врачом Дарьи Дмитриевны. Но информацией владел. Врач сегодня отсутствовал. Какое-то время я наблюдал за пациенткой. Больная производила впечатление нормального человека, погруженного в депрессию. Атропинокоматозная терапия, – пояснил Юрий Иванович. Больному вводят высокие дозы холиноблокатора атропина, препарат угнетает, а то и отключает сознание. Метод помогает повысить внушаемость больного и облегчает проведение терапии. На вопрос, а правда ли Дарья Дмитриевна подвержена психическому расстройству, и существует ли необходимость держать ее в больнице, Юрий Иванович категорически заявил: пребывание пациентки на свободе чревато для нее и для общества. Мы проговорили минут пятнадцать, после чего я покинул кабинет.

Я шел по сложной анфиладе – мимо дверей и застекленных перегородок. Внезапно за стеклом обрисовался знакомый профиль. Я притормозил, любопытство позвало в дорогу – вернулся и стал подглядывать. Дверь была приоткрыта. В помещении, отделанном серым пластиком, присутствовали трое. В углу дремал мускулистый санитар. На жесткой кушетке покоился мужчина в больничной пижаме – худощавый, обросший. Подрагивали руки, скрещенные на груди. Глаза его были закрыты. Вполоборота ко мне сидел господин, не узнать которого было невозможно, и что-то вполголоса вещал. Речь лилась неторопливо, тембр голоса был густым и сочным, лицо – сосредоточенным. Никакого раздражения, брезгливости – человек работал. На этот раз он надел шевиотовый спортивный пиджак в крупную клетку, из нагрудного кармана выступал уголок белоснежного платка. Пальцы рук были перекрещены и плавно шевелились.

Я затаил дыхание – в происходящем было что-то магическое. Слова различались с трудом. «Машина слушается руля, вы молодец, но не следует гнать так быстро…», «У поворота сбавьте скорость, мы не знаем, что у нас за поворотом…»

Он замолчал – настала очередь пациента. Больной не открывал глаза, но задрожали и расклеились губы, он что-то зачастил, потом замолк, потекли слезы. Снова начал говорить – с усилием, выдавливая из себя слова. Робкая улыбка осветила бесцветное лицо. Санитар приоткрыл один глаз, не нашел в поведении пациента угрозы для социума и вновь задремал.