Рунтарехт

Эммирэй молча, по своему обыкновению, швырнул в подставленную лопатой ладонь стражника при въезде в Навиж четыре медных монеты и поехал дальше.

– Приветствую, Рунт! – улыбнулся щербато и желтозубо Анике, сегодняшний старшой городской охраны. Местные уже давно привыкли к тому, что с Рэем пытаться заводить беседы без толку. Мой нелюдимый побратим разговаривал нормально исключительно со мной и то, не сказать чтобы много, а с окружающими общался сухо, только при крайней необходимости. – Как там дела в Пустоши? Монстров меньше не стало?

И зыркнул на связку отрубленных лап лайби, притороченных к моему седлу. С них еще капала зеленая склизкая кровь. Мы нарвались на их стаю в полтора десятка голов, с аппетитом чавкающую и жадно порыкивающую над телом какого-то бестолкового или же отчаянного бедолаги, буквально на подъезде к городу. Выехал ли он столь неосторожно и самонадеянно, или же был застигнут в самом конце пути, разницы не было. Итог один. Беглова пустошь получила еще одну жертву. Хотя не одну. Почти всех лайби мы с побратимом перебили. Ибо нечего жрать безнаказанно человекообразных и вообще-то лапы и клыки с ядовитой железой этих тварей пользовались хорошим спросом на рынке Навижа.

– А ты с какой целью интересуешься? – ухмыльнулся я, чуток натягивая поводья и притормаживая забози около него. – Решил на старости лет в проводники или истребители податься?

– Вот еще! – фыркнул Анике. – Таких деньжищ, как вы, не рублю, но мне и тут сытно, тепло, и девки всегда под рукой. Охота была бы, как вы, задницами к седлу прирастать неделями, спать в полглаза, каждую минуту бояться быть сожранным, да баб не видеть по сколько дней подряд.

Ну, допустим, бояться смысла я давно не видел. Положено тебе на роду – сожрут все равно. А обзаведясь за изрядное количество монет пологом невидимости, спать мы могли преспокойно даже прямо перед логовом матерого оглоха. А бабы и должны быть пореже, а то имеют свойство надоедать и раздражать. Рэю вон и вовсе на них плевать. У него за морем невеста растет и хорошеет, вот он себя и блюдет. Ну это я так предполагаю, потому как на такие темы мы не говорили, так, пару фраз вскользь, а ни разу его уходящим с местными девками или уединяющимся с женщинами хуторов в Пустоши тоже не видел. Но его синие колокола не моя боль.

– И то правда, твою-то задницу уже и не всякий забози вывезет, пополам переломится, – ответил я стражнику. – Как еще девки у Жирного Дишки под тобой не задыхаются. Я бы на их месте с тебя двойную цену брал.

– Вот когда будешь на месте девок, тогда и будешь цены назначать, – огрызнулся старшой, не обидевшись. – У него там, кстати, новенькая появилась.

– Они у него всегда появляются, – усмехнулся я.

У Дишки место проходное, народу много всякого бывает, и девушки и правда подолгу не задерживались. Он их никому не позволял деньгами обижать, работой непосильной не загружал. Сам платил немного, но крышу над головой и еду давал и с их заработков от кувырканий с посетителями, насколько известно, ничего не брал. Его вполне устраивало то, что за его заведением закрепилась слава, что девчонки там что надо, даже если и не потрогать, так хоть глазами пошарить есть по чему, похлебку черпая ложкой, коли на большее монет не водилось. Так что всегда народу валом. И девушки быстро зарабатывали себе кому на что надо да и уезжали, кроме разве что тех, кто оставался там годами из любви к самому процессу, а не ради заработка.

– Эта не такая. Дишка говорит, из жалости взял, Адир его просил. Какая-то дальняя родня его.

– Из жалости? Что совсем страшная?

– Да толком не разберешь. На рожу вроде нет, только вечно ходит сгорбленная какая-то, платье мешком, на голове платок до самых глаз, смотрит в пол, не говорит, шарахается от всех.

– И что? Без платья и платка, что ли, никто не видал?

– Не-а. Ни с кем она… не того. Так не хочет и денег ни от кого не берет.

– Да вы тут просто жадные все и за лишнюю монету удавитесь. Дал бы кто ей побольше – и давно бы согласилась. Нет таких, что не соглашаются.

Женщины – существа от природы алчные, уяснил давно. Не важно, до денег, до удовольствий или до власти. Или до всего сразу.

– Так уж и нет!

– Так и есть. Вот я отсыплю щедро сегодня вашей загадочной девке да поваляю ее ночку напролет. А как буду ехать обратно – тебе и расскажу, чего там у нее под тряпками, – пообещал я.

– Ставлю пять монет золотом, что не выйдет у тебя ничего, Рунт! Ей на той неделе Ямирон пьяный десятку серебром на стол бахнул, а она мимо прошла и не глянула даже!

– Да с его рожей и трех десяток золотом маловато будет. – Вот люблю я спорить. А все почему? Потому что проигрывать не случалось, ведь не спорю, если не уверен. А тут делов-то – девку раскрутить. Плевать на пять монет, конечно, но уже интересно. Все не моя вечная скука.

– Ну да, ты ж у нас красавчик, – язвительно скривился стражник, – тебе девки и задаром дают.

– Дают, но я предпочитаю не брать, чтобы ничего себе не придумывали и делали все по-моему. Но недовольных не бывает. И отказывающих. Ладно, готовь свои пять монет на завтра, Анике. – Я толкнул пятками забози под бока, собираясь догнать побратима.

Мы только подъехали к воротам рынка, а мальчишки, которые прислуживают торгашам, уже устроили вокруг нас суету, зазывая каждый к своему хозяину. Всем известно, что среди наших трофеев барахла всякого не бывает. Но отмахнувшись от прилипал, мы первым делом отправились в лавку ювелира Игрита, по чьему заказу привезли с побережья увесистый мешочек с еиронским золотистым жемчугом. Дорогущим и красоты такой, что глаз не отвести. Когда-то, еще подростком, я мечтал подарить серьги и ожерелье из него своей паре, как подрастет она. Но не подарил. Жемчуг этот был очень дорог, но я на него заработал. Сам. Да вот дарить было некому уже. Теперь и валяется где-то он на пепелище, коли не подобрал его какой прохожий или глазастые кайки по гнездам не растащили.