В ответ она очаровательно улыбнулась и поблагодарила; он заметил прелестные зелено-голубые глаза и легкую припухлость на прелестной нижней губе.

Опускаясь снова на свое место, она, очевидно, немного не рассчитала прелестные габариты своего тельца, так как в следующую секунду все оказалось залито капучино, а ее лексический регистр переключился:

– Черт! Извините, пожалуйста…

– Макс!

– Я, должно быть…

– Неси сюда тряпку!

Для Кэтрин Стэндиш Слау-башня была скалой Воришки Мартина: сырой, неприветливой, до боли знакомой скалой, в которую можно вцепиться, когда грянет буря. Но с входной дверью каждый раз приходилось сражаться. Привести дверь в порядок не составляло бы особого труда, не будь Слау-башня тем, чем она была: первого попавшегося плотника вызвать нельзя, необходимо заполнить заявку на проведение ремонтных работ на территории объекта, написать заявление на предоставление финансирования, согласовать и оформить допуск для утвержденного исполнителя работ; и хотя, согласно действующему циркуляру, «аутсорсинг в целях оптимизации затрат» приветствовался, средства, требуемые на процедуру верификации анкетных данных и согласования кандидатуры, сводили всю оптимизацию на нет. А когда все бланки были заполнены, их следовало направить в Риджентс-Парк, где их читали, визировали, проштамповывали и игнорировали. Поэтому каждое утро Кэтрин приходилось толкаться в дверь, одной рукой сжимая ключ, а другой придерживая зонтик, по-горбунски воздев плечо, чтобы не соскользнула сумка. И всякий раз надеясь, что удастся сохранить равновесие, когда дверь соизволит отвориться. Воришке Мартину еще повезло. На его скале посреди Атлантики не было дверей. Хотя и там было дождливо.

Наконец дверь поддалась, исторгнув обычное свое стенание. Кэтрин задержалась на пороге отрясти излишек воды с зонта. Кинула взгляд на небо. По-прежнему серое, по-прежнему низкое. Тряхнув еще раз зонтом, она сунула его под мышку. В холле для них была стойка – самый верный способ распрощаться с зонтом навсегда. С площадки второго этажа, через полуприкрытую дверь Кэтрин заметила Хо, сидящего у себя за столом. Он не поднял головы, хотя она знала, что и он ее заметил. В свою очередь она сделала вид, что не заметила его, – по крайней мере, так это должно было выглядеть. Откровенно говоря, она сделала вид, что он просто предмет обстановки, – это требовало меньшего усилия.

На следующей площадке двери обоих кабинетов были закрыты, но из-под двери, за которой обычно располагались Ривер и Сид, выбивался свет. Попахивало тут гнусновато – протухшей рыбой и овощной гнилью.

У себя в кабинете, на последнем этаже, Кэтрин повесила плащ на плечики, раскрыла зонт, чтобы как следует просох, и поинтересовалась у закрытой двери кабинета Джексона Лэма, не хочет ли та чаю. Ответа не последовало. Она ополоснула чайник, налила свежей воды и поставила кипятиться. Вернувшись к себе, переобулась, а затем подвела губы и причесалась.

Кэтрин, что появлялась в зеркале пудреницы, неизменно выглядела лет на десять старше той, которую она рассчитывала увидеть. Но она сама в этом виновата, и никто другой.

Волосы у нее все еще русые, если присмотреться поближе, однако поближе никто не присматривался. Издалека же они выглядели седыми, хоть и оставались пышными и волнистыми. Глаза были такого же цвета, из-за чего создавалось впечатление, будто ее изображение плавно трансформируется из цветного в черно-белое. Движения ее были сдержанны, а манера одеваться напоминала персонажей с иллюстраций к довоенной литературе для юношества: как правило, шляпка, никаких юбок, не говоря уже о джинсах или брюках, но неизменно – платья, с кружевной оторочкой по манжетам. Когда она подносила пудреницу поближе, очевиднее становился и подкожный износ – трещинки, сквозь которые вытекла молодость. Катализатором данного процесса послужила череда осознанных добровольных неблагоразумий, которые, если смотреть на них издалека, удивительным образом представлялись не столько цепочкой, сколько последовательностью шажков – одного за другим. Через год ей будет пятьдесят. Довольно продолжительная череда шажков, одного за другим.

Чайник вскипел. Она заварила чай в чашке. Вернувшись за стол – в кабинете, который, слава богу, принадлежал ей безраздельно с тех самых пор, как по распоряжению Джексона Лэма с этажа была изгнана Кей Уайт, – она принялась за недописанную вчера рапортичку о сделках по недвижимости в Лидсе и Бредфорде за последние три года, соотнося эту информацию с данными миграционной службы за тот же период. Фамилии, фигурирующие в обеих базах, она сверяла со списком особого контроля Риджентс-Парка. Ни единой фамилии, вызывающей подозрения, до сих пор так и не обнаружилось, но она продолжала пробивать их одну за другой, сортируя результаты согласно стране происхождения носителя, первой среди которых стоял Пакистан. С одной стороны, результаты ее изысканий представляли отвлеченную корреляцию миграционных потоков и инвестиционной активности на рынке недвижимости, с другой – закономерность, тренд, истинное значение которого было доступно лишь умам, стоявшим в иерархии спецслужб рангом выше, чем Кэтрин. Месяц назад она составила подобную рапортичку на манчестерскую агломерацию. Дальше ждут Бирмингем или Ноттингем. Доклады эти будут отправлены в Риджентс-Парк, и хотелось бы надеяться, что тамошние Владычицы данных уделят им больше внимания, чем уделялось ее заявкам на проведение ремонтных работ.

Через полчаса она взяла перерыв и снова расчесала волосы.

Спустя пять минут после этого на этаж поднялся Ривер Картрайт и без стука вошел в кабинет Лэма.

Девчонка вскочила и, наскоро соорудив из газеты некое подобие совка, принялась отгонять потоки капучино от своего ноутбука, что возмутило Хобдена – в конце концов, газета, которую она сейчас превращала в кашу, принадлежала ему, – но лишь на мгновение, тем более что без тряпки так или иначе было не обойтись.

– Макс!

Хобден терпеть не мог подобных сцен. Неужели нельзя поаккуратней?

Он поднялся и направился было к прилавку, но наперерез ему с тряпкой уже спешил Макс, приберегая улыбку для рыженькой, которая тем временем продолжала орудовать малоэффективной «Гардиан».

– Пустяки, ровным счетом пустяки, – заверил ее Макс.

На самом деле, подумал Роберт Хобден, никакие это не пустяки. Весь этот переполох, лужи кофе повсюду… В то время как все, чего он хотел, – это спокойно заниматься своим утренним тралением прессы.

– Дико извиняюсь, – сказала девушка.

– Ничего страшного, – солгал он.

– Вот уже и все чисто, – доложил Макс.

– Спасибо, – сказала девушка.

– Я принесу вам новый кофе, – пообещал Макс.

– Я заплачу…

Но и это оказалось «ровным счетом пустяком». Рыженькая вернулась за свой столик, с извиняющимся видом указала на пропитанную кофе газету:

– Давайте я схожу куплю…

– Нет.

– Но я просто…

– Не надо. Это не важно.

Хобден не умел выходить из подобных ситуаций ни с элегантностью, ни с непринужденностью. Может, ему следовало поучиться у Макса, который уже снова спешил к ним со свежим кофе для обоих. Хобден буркнул спасибо. Рыженькая лучилась приветливостью, притворной конечно же. Ей, разумеется, жутко неловко, и она с радостью подхватила бы сейчас ноутбук и убралась прочь.