– Невероятная детализированность, – говорит Огаст. С такого близкого расстояния видны все крошечные части, но с другого конца комнаты это казалось сложной мерцающей работой из бисера. – Это больше, чем просто сумма составляющих.

Майла щурится.

– Может быть. Хочешь что-нибудь послушать?

Большая часть ее винила выглядит подержанной и часто используемой без какого-либо порядка. Это тот уровень комфортного хаоса, всегда прослеживающийся в Майле.

– Эта коллекция, – говорит она, – раньше принадлежала моим родителям – они несколько лет назад решили избавиться от всего винила по методу КонМари, но я их сохранила.

– У меня самый скучный музыкальный вкус, – говорит ей Огаст. – Все, что я слушаю, – подкасты об убийствах. Я и половину этих людей не знаю.

– Мы можем это исправить, – говорит Майла. – К чему у тебя лежит сейчас душа? Фанк? Панк? Пост-панк? Поп-панк? Поп? Олд-скульный поп? Нью-скульный поп? Нью-скульный олд-скульный?..

Огаст думает о вчерашнем дне, о Джейн, садящейся на сиденье рядом с ней, рассказывающей, затаив дыхание, про Clash и протягивающей наушники. Она казалась такой разочарованной, когда Огаст неловко призналась, что не знает эту группу.

– У тебя есть панк 70-х?

– У-у, да, – говорит Майла. Она вытаскивает пластинку и перекатывается на спину, как греющаяся под солнцем ящерица. – Это очень узнаваемо. Ты наверняка уже это слышала.

Она показывает обложку – черную и покрытую тонкими зубчатыми белыми линиями. Огаст кажется, что она видела ее на чьей-то футболке, но не может вспомнить.

– Ну же, – говорит Майла. – Joy Division? Все, кто хоть когда-то чуял запах гвоздичной сигареты, знают Joy Division.

– Я же говорила, – отвечает Огаст. – Тебе придется меня исправить.

– Ладно, хорошо. – Майла ставит пластинку на проигрыватель в углу. – Начнем с этого. Давай. – Она взбивает подушку рядом.

Огаст таращится. Она привыкает к тому, чтобы иметь друзей, как Уинфилд привыкает к дням, когда ему приходится работать в утреннюю смену, – с раздражением и недоумением. Но все равно опускается на кровать.

Они остаются там часами, снова и снова переворачивая пластинку, пока Майла объясняет, что Joy Division – это технически не панк, а пост-панк, и в чем разница между ними, и что, хотя пост-панк был в 70-х, в 80-х и 90-х был еще и панк. Майла открывает страницу в «Википедии» на телефоне и начинает зачитывать ее вслух, что для Огаст в новинку: обычно никто не ищет информацию для нее.

Она слушает басовые партии, переходящие друг в друга, и начинает понимать. Музыку и то, почему она может так много для кого-то значить.

Она представляет Джейн где-то в городе, раскинувшуюся на кровати и тоже это слушающую. Может быть, она включает She’s Lost Control [5] , пока бродит по кухне, готовя ужин, кружась в вальсе из повседневных дел, касаясь сковородок и ножей, которые она перевозила из одной квартиры в другую, – целая жизнь, полная вещей. Огаст уверена, что у нее намного больше, чем пять коробок. Она наверняка полностью реализовалась. У нее наверняка есть целая гирлянда из любовных похождений, и в поцелуях для нее уже нет ничего особенного, потому что носки одной ее бывшей девушки смешались с ее бельем, а сережка другой потерялась под комодом.

С ума сойти – Огаст может вообразить всю жизнь девушки, которую даже не знает, но не может представить, как должна выглядеть ее собственная.

В какой-то момент Майла переворачивается и смотрит на нее, пока музыка продолжает играть.

– Мы все разрулим, да? – говорит она.

Огаст фыркает.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Потому что у тебя… энергетика человека, который все знает.

– Ты думаешь о своем парне.

– Не-а, – говорит она. – Ты что-то знаешь.

– Я даже не знаю, как… устанавливать контакт с человеком.

– Это неправда. Мы с Нико тебя обожаем.

Огаст моргает в потолок, пытаясь осмыслить ее слова.

– Это… это мило и все такое, но вы… понимаешь. Другие.

– В чем другие?

– Как будто вы – две планеты. У вас есть гравитационные поля. Вы притягиваете к себе людей. Это… неизбежно. Я и вполовину не такая теплая и радушная. Никакой поддержки для жизни.

Майла вздыхает.

– Господи, я не знала, что ты можешь быть такой охренительно ужасной. – Огаст хмурится, и Майла смеется. – Ты вообще себя слышишь? Ты классная. Ты умная. Господи, может, это просто люди в твоей дурацкой католической школе были придурками. Ты светишь ярче, чем сама думаешь.

– Ну, может быть. Очень мило с твоей стороны.

– Это не мило, это правда.

Они обе молчат, пока крутится пластинка.

– Ты тоже, – наконец говорит Огаст в потолок. Ей тяжело говорить такие вещи прямо. – Светишь.

– Ой, я знаю.

Учеба в самом разгаре, и пять дней в неделю у Огаст тесты и лекция за лекцией. Из-за этого ей приходится брать ночные смены, и она становится свидетелем появления самых чудных персонажей и самых странных событий, которые снисходят на «Билли» под покровом ночи.