Нет, он был прав.

Но почему он так себя ведёт?

Я чувствовала себя ириской в его сильных руках, постоянно тянущуюся и растягивающуюся, когда он пытался преобразовать меня в то, чем я не была, в то, чем я никогда не стала бы, потому что это было то, что я ненавидела.

— Если тебе станет легче, Яра будет здесь, — сказал Данте, отвернувшись, чтобы вернуться на кухню, где он продолжал готовить ньокки. — Ты можешь даже узнать нескольких политиков и знаменитостей. И могла бы использовать это как предлог, чтобы пообщаться с некоторыми из наиболее влиятельных фигур в городе.

Когда я только впилась в него взглядом, желая, чтобы у меня была сила убить кого-нибудь одним взглядом, он хрипло вздохнул, как если бы я была непослушным ребенком, который не ел обед.

— Несмотря на то, что ты думаешь, Елена, я действительно хочу, чтобы ты пришла на вечеринку и повеселилась. Я знаю, что тебе не так легко жить. По моему опыту, мы должны максимально использовать возможности, которые у нас есть и наслаждаться жизнью между драмой и хаосом.

Меня раздражало, что он говорил в точности как мой терапевт, поэтому я только поджала губы и пошла вперед, схватив сумочку. Когда я повернулась к Данте спиной, чтобы уйти, мне пришло в голову, что в затонувшей гостиной Данте находится пять человек. Все мужчины смотрели на меня с разной степенью забавы на лицах, поскольку стали свидетелями моей ссоры с их Доном [17] .

Я вскинула подбородок и проскользнула мимо них, устремив взгляд в прихожую, не желая поддаваться их юмору или стыдиться властного игнорирования Данте.

И только когда я нажала кнопку вызова лифта, Данте повысил голос:

— Ох, Елена? Я заказал знаменитый тирамису твоей матери. Принеси его сегодня. Ровно в восемь.

Поддавшись детскому порыву, которому не поддавалась с тех пор, как я была девочкой, я облокотилась на стену, скрывающую вход на кухню, и показала Данте средний палец.

В главной комнате разразился смех, и я вошла в лифт с самодовольной мрачной улыбкой.

Маленькая Италия [18] на одиннадцать дней каждый Сентябрь превращалась из городской Мекки с легким итальянским уклоном, когда кое-что из постоянно расширяющегося влияния Чайнатауна проявлялось здесь и там, в нечто прямо из Старого Света. Повсюду красный, белый и зеленый — от лент до навесов и замысловатых арок из воздушных шаров. Сам Святой Дженнаро смотрел на туристов и местных жителей, собравшихся, чтобы отпраздновать его с плакатов, баннеров и арок, установленных над многолюдными улицами.

В течение одиннадцати кварталов в течение одиннадцати дней здесь пройдут парады, купания, концерты и столько еды, что не будет никакой возможности ее съесть.

Обычно я избегала Маленькой Италии в это время года даже более решительно, чем обычно. Невозможно полностью обходить ее стороной, потому что ресторан мамы Таверна Ломбарди [19] (на итал. «Osteria Lombardi») находился на окраине Маленькой Италии и Сохо, и в течение многих лет семья собиралась там на воскресные обеды. В последний год Жизель и Дэниел устраивали такие обеды, не смея показываться мне на глаза. Вместо этого они каждое воскресенье вечером приглашали семью в свой мега-особняк в Бруклине, чтобы выпить или поужинать.

Они приглашали меня несколько раз, но я бы предпочла снять с себя кожу, чем присутствовать, и это было до того, как у них родилась малышка Женевьева. Так вот, я никогда не хотела быть свидетелем того, как моя сестра живет той мечтой, которую я когда-то желала себе.

Неудивительно, что у мамы, как и у многих других итальянских поваров и кондитеров, был киоск на Малберри-стрит, где она подавала канноли, начиненные свежей рикоттой, и рожки, наполненные ее знаменитым тирамису.

Я наблюдала издалека, отталкиваясь от посетителей фестиваля, как моя мама общалась со своими клиентами. Она была великолепной взрослой женщиной, хотя и довольно молодой, потому что, когда родила меня, она еще была девочкой. Несколько пожилых мужчин бесстыдно флиртовали с ней, выманивая еду и, быть может, поцелуй, но Каприс предлагала им лишь мягкую, тайную улыбку, которая говорила больше, чем слова, что она никогда не будет заинтересована, но ее не обидело их внимание.

Но больше всего она любила малышей.

Я наблюдала, как молодая итальянско-американская мама с детским жиром на щеках и малышом на бедре подошла к маме. Малышка суетилась, а мама, не раздумывая, оторвала девочку от бедра матери и уложила ее на себя. Хотя я не слышала слов, которые она говорила, я знала, что она ворковала по-итальянски, подпрыгивая и раскачиваясь взад и вперед.

Девочка засмеялась и взволнованно ударила маму в грудь, когда они вместе танцевали под красными, белыми и зелеными лентами, колышущимися на теплом ветру бабьего лета.

Печаль окутала мое сердце и сжалась, как змея так сильно, что на глазах появились слезы.

Мне так хотелось подарить ей внука, посмотреть, как она ворковала бы с моей дочерью и научила ее всему, что знала о кулинарии, о материнстве, о секретах сильной женщины в культуре, ценившей покорных женщин.

Стрела агонии пронзила грудь, когда я подумала о Женевьеве, Жизель и Даниэле. Я поняла, что однажды мне неизбежно придется стать свидетельницей того, как мама, не только моя родительница, но и мой самый близкий доверенный человек, будет любить и лелеять ребенка, которого они зачали, пока вместе изменяли мне.