Перед вступлением в комсомол зубрил устав этой организации. Показалось странным, что в интересах высшего благо можно пренебречь интересами отдельных групп граждан. Получается, можно идти по головам? А если в меньшинстве окажусь я?..

Наша школьная жрица музы Клио почище инквизиции Римско-католической церкви боролась с ересью вроде «альтернативный взгляд на воздействие на мировой прогресс партии большевиков». Самое яркое впечатление её детства – смерть любимого вождя Сталина. Научный коммунизм она считала самой жизненно важной «аксиомой», которую неустанно вдалбливала в головы школяров.

На роль одновременно оппортуниста, левого и правого ревизиониста она назначила вашего покорного слугу. Урок истории превращался в дискуссионную трибуну. Вызов меня к доске – в дуэль.

На короткий миг схватки наши права уравниваются. Жарко спорим, пока класс наблюдает за этим реалити-шоу. Задаю «неудобные» вопросы: «Если на загнивающем Западе так плохо живется, почему среднестатистический европеец может купить приличный автомобиль, а советский гражданин только «Запорожец»? Отчего в их магазинах с чертову дюжину сортов колбасы и сыра, а у нас только два: вчерашний и „завезли на прошлой неделе“? Почему в СССР могут посадить за анекдот про руководителей страны? Почему у нас всё нельзя, а у них можно? Почему, почему, почему?» Не найдя достаточных аргументов, оппонент свистел в судейский свисток.

По итогам года за науку о прошлом в первый и последний раз вместо «отлично» для науки мне влепили «четверку». За несознательность…

Ещё менее сознательным советским гражданином оказался Коломильцев. Он не въехал, а буквально врезался в политическую историю нашего северного городка. На стареньком «жигуленке» революционер протаранил ворота местного аэродрома и вылетел на полосу разгона воздушных лайнеров. Авиасообщение с «Большой землей» было временно приостановлено. На «разбор полетов» срочно съехались «генералы» города.

Свой перформанс Колокольцев мотивировал неприятием бытия. Бунтаря раздирали диалектические противоречия. Сознание северного карбонария, в унисон с его женой и детьми, здесь и сейчас требовало индивидуальной квартиры со всеми удобствами. Бытие же поставило философа-луддита в многотысячную очередь «на квартиру» с туманными перспективами. Немного пораскинув мозгами, этот марксист поневоле окончательно склонился к постулату, что материя первична. И лучше, чтобы эта первоначальная субстанция определяла здесь и сейчас общественное сознание его семьи на отдельной жилплощади с нормативом: не менее 8 кв. м. на человека-душу.

Что делать со смутьяном, никто из местных начальников не знал. Обращаться за советом к вышестоящим руководителям боялись. Не те времена. Поставят на вид. Обвинят, что не доглядели и не предупредили смуту.

Ранее в добром здравии и ясном сознании, пробив ограждение, на взлё тную полосу никто не приземлялся. Оно, конечно, бывало – под пьяную лавочку топили в болоте самосвалы. Но в трезвом виде на взлётку…

Резервных квадратных метров в городе для пролетариев тоже не держали. Да и поощрять возмутителя порядка было не с руки. Предоставить вымогателю место в общежитии с решетками на окнах с ограничением передвижения на срок от 3 до 5 лет мешала начавшаяся перестройка.

Руководство постановило: «Отбуксировать революционный „жигуль“ за пределы аэропорта без других последствий для нарушителя».

Сибирский карбонарий сделал ответный гроссмейстерский ход в этом миттельшпиле. Запер изнутри двери своего «броневичка», обутого в нижнекамские шины, и объявил бессрочную голодовку.

Жена новоявленного декабриста сиреной разнесла весть о подвигах «народовольца» в редакции местных газет и среди общественности.

В городе, построенном в зоне вечной мерзлоты, запахло революционной весной.

Народ «оттаял» и вышел на первый незапланированный митинг.

На мероприятие пригласили и виновника торжества.

Под бурные аплодисменты собравшихся герою предоставили слово. Искусством красноречия сибирский Демосфен решил не баловать толпу. Под бременем неожиданно свалившейся славы вождь местной оппозиции смущенно выдавил из себя: «Спасибо… Не ожидал…» И массы поняли его, как надо: «Ослабел от голода. Говорить даже не может».

Один за другим на импровизированную трибуну – лестницу здания местного стройтреста – взбирались доморощенные ораторы. Которые чихвостили власть, а заодно плохую погоду, курящих соседей и мусор в подъездах.

Многим запомнилась эмоциональная речь делегата от городской молодежи.

Мой товарищ Алексей Сорочкин жил эпатажем. Безучастно внимать стенаниям блеклых ораторов он не мог.

– Дайте слово молодым! – С отчаянной решимостью, расталкивая всех локтями, он рванул к трибуне.

– О чем будешь говорить? – удивляюсь смелости приятеля.

– Пока не знаю. По ходу придумаю.

Юный Цицерон взошел на ростру. Народ затих в ожидании.