— В смысле?

— Какого хера ты такой спокойный? Я тебя практически пидором назвал, а ты скалишься и терпеливо объясняешь. Тебе в питьё что-то добавляют или внутривенно подпитывают? Вас ведь с Сатурном в одной лаборатории делали, но он сейчас попытался бы мне что-нибудь оторвать, прежде чем ответить.

— Пожалуй, — кивнул Павлов. — Старшие Братья — ходячий тестостерон, их такими задумали.

— А вас — нет?

— Профиль другой, — пожал лейтенант плечами. — Наше дело — красться в темноте, лежать часами без движения, глядя в прицел. Но я слышал, что первые образцы диверсантов не отличались психологической стабильностью. Генетика — штука непростая.

— Первые образцы?

— Да. Как и в любом серьёзном начинании, тут не обошлось без проколов.

— А что с ними стало, с этими первыми образцами?

Павлов оторвался от своего медитативного занятия, приподнял очки и уже раскрыл было рот, как чёртов ходячий тестостерон, обладатель почётного титула «Этосекретнаяинформация» вылез из палатки и бесцеремонно вклинился в наш размеренный диалог:

— Лясы точите? — перевернул Сатурн пустой цинк и придавил его своей мускулистой задницей.

— Если отвечу, ты уйдёшь обратно? — поинтересовался я, лелея призрачную надежду.

— Не, мою крошку уже до дыр затёр. Если почищу ещё раз, она рассыплется.

— Так потри что-нибудь ещё.

Сатурн насупился и выпятил нижнюю губу:

— У тебя очень грязный рот. Даже когда из него вылетают обычные слова, они замараны.

— Может, дело в твоих ушах? Ты об этом не думал?

— С моими ушами всё в порядке. За языком следи.

— Знаешь, это очень глупо — интерпретировать чужие слова и винить говорящего их за свою извращённую интерпретацию.

— Чего?

— Он говорит, что ты превратно истолковал его заявление, — попытался разъяснить Павлов, не осознавая тщетность этой затеи.

— Превр... Да пошли вы, — Сатурн встал и направился обратно в палатку, искать новое место приложения своему неуёмному энтузиазму.

— Ты только что послал офицера, — не преминул я напомнить блюстителю всевозможных правил о субординации, но был проигнорирован и обратил своё негодование в сторону Павлова: — Они все такие припизднутые?

— Да, — улыбнулся тот, взявшись за набивку очередного магазина.

— А первые диверсанты, они тоже были... импульсивными?

— Не знаю, я их не застал.

— Хм. Ты, вроде, не особо зелёный. Почему не застал?

— Ну, — вздохнул Павлов, — там ведь как... О! Вот и он, партнёр твой, деловой.

— Что? — раздался за спиной знакомый и такой раздражающий именно сейчас голос. — Кол, отойдём на пару слов?

— Это не подождёт? — обернулся я.

— Нет.

Станислав был сам не свой. Он заметно нервничал, лицо раскраснелось, а глаза горели, как у школяра в женской бане.

— Мы тут вообще-то толкуем... — предпринял я попытку внушения, отойдя с назойливым деловым партнёром, но был грубо проигнорирован, уже второй раз в течение минуты.

— Я прикончил Звягинцева, — выпалил Стас.

— Того самого Звягинцева?

— Да. Лежит километрах в пяти отсюда, на Владимирском тракте.

— Э-э... У меня два вопроса: первый — зачем ты это сделал, второй — с чего это тебя так веселит?

— Самооборона. Было приятно, — блеснул Станислав лаконичностью.

— Каким хером ты вообще с ним столкнулся? И где тебя всю ночь черти носили?

— Ну, тут всё сложно. Помнишь, ты говорил про судьбу, дескать, от неё не уйти? Так я решил проверить. Капитан сказал, что «союзники» Владимирский тракт перекроют, я и подумал: «А кому его перекрывать, как не Звягинцеву с бандой, которые там кормятся?». Дождался их, и вот... — расплылся Станислав в полубезумной улыбке.

— Что «вот»?

— А сам не видишь? — развёл он руками. — У судьбы на мой счёт другие планы.

Я подошёл ближе и заглянул в горящие глаза новообращённого фаталиста:

— Да ты ебанулся, Станислав.

— Нет, ты не понимаешь...

— Отлично понимаю. Ебанулся на почве вины за гибель божьих агнцев муромских, и сам решил за ними последовать. Но вот что случилось после — не совсем ясно. Зачем ты угробил своего вожделенного избавителя?

— Я передумал.

— Передумал умирать?

— Да, знаешь, я спросил себя: «А схера ли? Почему какая-то мразота должна ставить точку. Я — чёрт подери — не для того столько лет со смертью под руку хаживал, чтобы кто попало мне мозги вышиб. И вообще, раз уж с Муромом так вышло, стало быть, и про это в книге судеб запись имеется. Всё предрешено. Чего ж я тогда парюсь? Верно? А если не предрешено, значит, нет никакого высшего разума, ни греха, ни расплаты за него. Мы сами себе судьи и палачи. Жизнь — штука жестокая.