Камаль ничего не сказал, когда я нагружала гонца. Только держался рядом, неумолимый и грозный, как песчаная буря, со взглядом горячим и нестерпимым, подобно солнцу в зените.

Одно его присутствие охлаждало пыл караванщиков, жаждавших назначить виноватых в простое и душном страхе в темноте купола, из которого не было выхода. Но выдерживать вежливую дистанцию людей заставлял даже не столько он, сколько страх перед поглощенной мною бурей — и моей мрачной физиономией.

Неусыпно бдящий надо мной Камаль не только сам не проронил ни слова с самого утра, но и вынудил замолчать Бахита, и теперь раб понуро плелся за молохом, не рискуя отвечать даже на прямые вопросы. Я по-прежнему не знала, чем грозит магу нарушенная клятва и как все исправить, и уже склонялась к безобразной истерике с битьем посуды.

Жаль только, разбить походный казанок было не легче, чем разговорить Камаля, а захватить тарелок исключительно на случай возможного скандала я как-то не догадалась. А печальный пересказ этой, несомненно, насущной проблемы Камалю ничего не дал: кочевник спрятал смешок за тагельмустом и негромко сказал:

— Тебе не понравится.

Мне уже не нравилось. Но поделать с этим я ничего не могла — хотя идея с пытками была не лишена определенного очарования, о чем я тоже не поленилась сообщить Камалю. Но его предсказуемо не проняло и это.

Зато Бахит уже неприкрыто наслаждался спектаклем и, кажется, даже немного расстроился, когда я сдалась и тоже замолчала. Вероятно, ему бы полегчало, если бы он узнал, сколько разнообразных вариантов я успела перебрать в уме, пока караван не остановился на ночлег, — на бедную фантазию я никогда не жаловалась, а уж вещей, которые мне бы не понравились, на свете хватало.

Я уже собиралась озвучить Бахиту несколько особенно пугающих меня версий (обе включали в себя колюще-режущие предметы и очень много крови), когда Камаль, едва устроив на ночной отдых верблюда, подошел к моему костру и как ни в чем не бывало устроился на песке, скрестив ноги.

— Исчезни с глаз, — тихо посоветовал принц невольнику и сунул ему маленький бурдючок с характерным бражным ароматом.

Бахит, собравшийся было высказать все, что думает о неблагодарном пасынке, схватил подношение и моментально испарился куда-то в направлении верблюжьей стоянки. Я покосилась ему вслед и поняла, что к утру там все будут в одинаково скотском состоянии.

— И зачем? — обреченно поинтересовалась я. — Ему же завтра идти пешком до Мааба.

— А он мне не нравится, — пожал плечами Камаль и усмехнулся.

— Мне тоже, — мрачно призналась я. — А если завтра он будет страдать, ныть и еле переставлять ноги, то будет нравиться еще меньше… — я осеклась.

Камаль невозмутимо разматывал тагельмуст. Среди благородных арсанийцев это было жестом безоговорочного доверия и открытости, допустимым разве что между близкими друзьями и родственниками, — и, кажется, означало, что я все-таки дожала непоколебимого кочевника до честного разговора.

— Так, — произнесла я и нервно сглотнула.

За время путешествия синеватая щетина под тагельмустом успела превратиться в короткую бородку. Ткань покрасила в индиго и ее, и губы, отчего в отблесках света от костра Камаль выглядел феерично — и меньше всего напоминал нормального здорового человека.

Только все равно улыбался, искренне и как-то по-детски уязвимо. И я поняла, что мне и в самом деле не понравится то, что он собирался сказать.

— Будет много крови, да? — неоптимистично уточнила я, не дожидаясь, пока Камаль подберет максимально краткое описание сложившейся ситуации, и бросила взгляд на свою ладонь.

За время путешествия по пустыне от пореза, который я нанесла сама себе, принимая клятву кочевника, не осталось и следа, но ощущения были еще свежи в памяти, и повторять ритуал не тянуло совершенно.

— Зависит от того, рассказала ли ты всю правду о своем господине и повелителе, — отозвался Камаль с едва различимым смешком.

Каким-то чудом я умудрилась не вздрогнуть, не выругаться и даже не начать каяться, не сходя с места. Только устало потерла руками лицо и поинтересовалась:

— Пустыне-то какое дело, всю ли подноготную своего господина и повелителя я выложила?

— То есть не всю, — сделал свой вывод Камаль, предсказуемо пропустив мимо ушей выпад в сторону своего излишнего любопытства, и так выразительно нахмурился, что я не выдержала:

— Почему бы тебе просто не изложить все возможные варианты, как вернуть контроль над магией? Тогда мы бы могли вместе решить, что делать. А то все это нагнетание обстановки и постоянные недомолвки ни капли не облегчают задачу.

Камаль с чрезвычайно скептическим видом выгнул левую бровь. Я прикусила язык: да уж, кто бы тут жаловался на недомолвки!

К счастью, кочевник не был настроен на нравоучения.

— Назови меня своим, — легко предложил он.

Я поперхнулась воздухом.