Уснуть удалось только под утро, когда край неба на востоке уже начал предательски светлеть, и сложная переливчатая мелодия, вскоре раздавшаяся откуда-то с первого этажа, вызвала у меня вполне естественную реакцию: накрыть голову подушкой и спать дальше. Увы, этому плану было не дано воплотиться в жизнь, но еще полчаса сна я все-таки выгадала.

А потом явилась разгневанная Лин и отобрала у меня подушку.

— Вставай!

С трудом разлепив глаза, я покосилась на вторую думку, но испытывать судьбу не рискнула. С первого этажа доносился многоголосый гам и смешки. Отвратительно бодрые.

— Вставай скорее! Нельзя заставлять Нисаля-агу ждать! — не отставала Лин.

Испортить отношения с придворным чародеем в первый же день совместных трудов в мои планы не входило, и его имя сработало лучше любых мелодий и криков. Я поднялась с постели и даже успела умыться, прежде чем в комнату с любопытством заглянула незнакомая девушка. Вчера я ее не видела, но сам факт того, что она расхаживала по третьему этажу, как хозяйка, и безо всякого стеснения могла подвинуть в сторонку гаремную надзирательницу, чтобы рассмотреть новую соседку, говорил за сам за себя. А закрытое шелковое платье с серебряным шитьем и тяжелые серьги с массивными изумрудами только расставляли нужные акценты.

Я склонила голову еще до того, как это сделала Лин, и не поднимала взгляда, даже когда сестра тайфы подошла вплотную. Только философски размышляла о том, что такую же линию поведения, преувеличенно раболепную и осторожную, наверное, стоило избрать и с самим господином — глядишь, получила бы кровать на первом этаже и не переживала, как ко мне отнесутся настоящие наложницы…

Сестра тайфы потянула носом воздух и едва заметно приподняла брови. Я втянула голову в плечи: солнце поднялось над горизонтом, и ветер уже принес в город жаркое дыхание пробудившейся пустыни — а возможности сбегать в хаммам у меня еще не было.

— На женской половине вчера только и разговоров было, что о тебе, — с лукавым смешком сказала сестра тайфы и чуть наклонила голову набок. Тяжелая изумрудная серьга выглянула из-под рыжеватых вьющихся прядей и заговорщически подмигнула ярким бликом. — Пойдем, составишь мне компанию за завтраком.

Говорила она точно так же, как тайфа: ни единого сомнения в своем праве приказывать, словно иных вариантов, кроме как повиноваться, не существовало в природе. Лин разом растеряла всю свою напористость и даже не заикнулась о том, что я обещана в помощь Нисалю-аге. Пришлось спешно переодеваться в свободное платье с чужого плеча и бежать в покои негласной хозяйки гарема, так толком и не приведя себя в порядок.

Здесь, впрочем, сногсшибательной красоты от меня никто и не ждал — две служанки, дежурившие у входа, только переглянулись и с заметным облегчением упорхнули вниз, стоило только сестре тайфы небрежно взмахнуть рукой над накрытым дастарханом. Должно быть, понесли благие вести наложницам: новенькая страшна, как смертный грех, напрочь лишена манер и в гареме приличной должности не займет.

Чистой воды правда, между прочим.

Покои хозяйской сестры оказались несколько скромнее, чем комнаты самого тайфы, но заметно просторней и богаче моей спальни. Здесь даже был свой балкон, сейчас прикрытый от настырного утреннего солнца резной деревянной решеткой; окна выходили в сад, и смешливое воркование диких горлиц переплеталось с распевкой пронзительно-желтой канарейки в подвесной клетке.

— Садись, — велела сестра тайфы и повелительно указала мне на ковер у дастархана. — Мне нужна собеседница, а не прислуга. Зови меня «Руа-тайфа».

Я послушно уселась на ковер, подобрав под себя ноги, и уже приготовилась в очередной раз рассказывать, как вольная горожанка оказалась на базаре, но Руа-тайфа заговорила сама:

— Не бойся Сааду и Тазид, — посоветовала она и, заметив слегка остекленевший взгляд, пояснила: — Это наложницы моего брата, но они здесь не задержатся.

— Надеюсь, и я тоже, — ляпнула я прежде, чем успела осмыслить услышанное.

Тайфа смеялся открыто и беспечно, запрокидывая голову и расправив подрагивающие от хохота плечи; а его сестра, напротив, прятала смешки за ладонью и так лукаво щурила глаза, словно знала какую-то на редкость забавную тайну собеседника — и только из вежливости и врожденной скромности не делала ее достоянием общественности.

Должно быть, точно такое же впечатление она производила на поварих, потому что готовили для нее не в пример лучше, чем для брата. Пока Руа-тайфа потешалась над моим длинным языком, я успела утащить по кусочку сыра из трех разных тарелок и невоспитанно набила рот маслянистыми оливками, заглушая острое чувство голода: поужинать в покоях господина толком удалось, а Тахир-ага был вовсе не так щедр, чтобы трижды в день кормить строптивых рабынь.

— Думаю, ты переменишь свое мнение, когда получше узнаешь моего брата, — по-лисьи сощурившись, сказала Руа-тайфа и будто бы невзначай передвинула поближе ко мне пиалу с золотистым медом. Пиалу я одобрила, уверенность Руа — не очень: лично мне вполне хватило вчерашнего вечера, чтобы понять, что с тайфой у меня до крайности мало общего, а его манера вертеть всеми вокруг, словно бездушными куклами, и вовсе могла вывести из себя даже святого пророка. — Может быть, Рашед-тайфа и не прекрасный шахзаде на златогривом жеребце, но у него острый ум и доброе сердце.