Вот в этом плясовом состоянии и была застигнута душа Дунава «концом света» неуёмного пиршества. Никого и ничего он не слышал вокруг. Никого и ничего не видел, а главное – он из этого ничего и не хотел. Пьяный русин зациклился в злобе, осерчавши на самого себя. Ногами в танце себя бил, руками в песне молотил. Слеза пьяная с глаза вытекла, слеза горькая, как и жизнь непутёвая…

Меж распахнутых дубовых дверей, украшенных причудливой резьбой, молчаливо грозно стояла баба, словно морок. Стояла на пороге и смотрела, не входя в зал. Невзрачная такая с виду, казалось бы, из простых. Одета ни броско, ни ряжено словно вечная вдова, вынужденно доживающая свою опустошённую жизнь. Платье длинное в пол цвета коры мокрого дуба. Платок в цвет одеяния, лишь чуть тоном светлей покрывал её сверху полностью, скрывая голову плотным обхватом, выделяя в прорези неестественно белый лик хозяйки, как у покойницы.

Вся простая собой. Таких по базарным рядам в торговый день можно сотнями встретить, вот только лик у этой бабы был совсем непрост. Ничего на нём не было: ни красок, ни сверкающих украшений, ни одной хоть маломальской эмоции, словно выточенное из молочного камня. Только этот камень внешности вокруг такой ледяной холод рассеивал и такой страх разливал, что лишь мельком взглянув, самый храбрый обделается.

Одного взгляда на эту бабу было достаточно чтобы внятно понять – непростая она, а Матёрая. А лицо её хоть и выражало внешнее спокойствие, но любой чувствовал – от него исходит лютая злость и никакая ни будь там сама в себе безобидная, а реально действенная, та, что и прибить может за раз одним сказанным словом, а может быть даже и просто мыслью.

Эту с виду невзрачную бабу боялись не только многие, а абсолютно все, кто знал о её существовании. Что в родном Киевском княжестве, что в соседних землях, что в дальних сторонах и даже за морем. Тот, кто волей или неволей с ней сталкивался по каким делам, боялись её до смертушки, но и молиться на Матёрую начинали как на земное и всемогущее божество.

В руках она держала деревянный посох в рост себя с причудливым набалдашником. Вторую руку сжимала в кулак, и с такой остервенелостью, что кисть от сжатия сделалась белее лица. Того и гляди светиться начнёт неопалимым пламенем.

Звали Матёрую по-разному. Попы новой церкви – царицей Еленой. Ближники, что допущены были до тела в бане – Преславой. Многие для пущей уважительности величали Преславой Олеговой или просто княжной Олеговой. Но это за спиной, а в глаза обращались только титулом – Матерь. Лишь один Сфендослав её никак не называл по именам и титулам, кроме как мама, а по-другому ему не положено было.

Прервал князь своё застольное непотребство. Упрятал бесстыжее хозяйство и повязал штаны, чтобы не упали. За рубахой как дружки не кинулся, но и как девки усаживаться на скамью не спешил. Встал столбом. Сильные руки в напряге сложил на груди. Встряхнул чёрными кудрями. Хмурый пьяный взгляд уставил на появившуюся, и приняв вид ни то гордого орла, ни то упрямого барана замер в ожидании.

Переступила Матерь порог, оглядела стол ледяным взором и уставилась на сына, сверля и вымораживая его застывшими глазами. Только лишь узрев распластанную девку пред ним на столе, впервые за всё время своего пребывания в этом зале, нервно дёрнула веком. Видно, этот натюрморт среди недоеденной снеди, даже её железную выдержку перехлёстывал.

Плавно двинулась к непутёвому сыну и к мирно спящему девичьему телу. Подошла, оглядела незнакомку, призадумалась.

– Это кто ещё? – вопрошала грозная владычица скрипучим голосом одну из дев-невольниц, что сидела рядом, – это ж не из ваших будет?

– Не наша это, —заговорщицким шёпотом ответила ей девка, нервно позыркивая на купеческую скамью, – это молодая жена какого-то купца. Только имени я его не помню.

Вот тут уже и железо нервов Матери не выдержало, и кремень-баба взорвалась лютой бранью:

– Ты что творишь, – зашипела мать в ярости на любимого сыночка, отчего её лицо налилось кровью, глаза сузились, каменные черты искривились в зверскую гримасу, – ты почто род позоришь, щенок!

И недолго думая с размаха своим посохом его и облагоденствовала.

Но толи с князя хмель слетел, как и с прочих всех, толи ловкость рук так запросто не пропивается, но сын успел поймать тяжёлый набалдашник могучей рукой. Изловил на подлёте, не дав разбить голову, и схватившись за него удержал силой, лишив мать возможности вырвать посох на повторный замах.

Но не испуг сверкнул в глазах князя, не озлобленность, а растерянность и недоверие к сказанному наложницей. Он вытаращил глаза на девичью голую спину, заканчивающуюся пухлым задом, будто только что впервые узрел сей невиданный позор. Наклонился, заглядывая в лицо, расплющенное в пироге. Зыркнул в сторону купеческой скамьи, и не заприметив там никого, будто хоронящийся тать, ухватил тело пьяной молодой купеческой жены за лохмы, разбросанные по еде, и потихоньку стащил обездвиженное туловище на пол, затолкав пинком под скатерти.

Только мягкие и приличного размера титьки соскользнув со стола взбрыкнулись в разные стороны, будто взбесились от такого к ним обращения. Безвольное тело ни то пьяно пискнуло, ни то во сне издало жалостливый стон, но мирно свернувшись под столом калачиком, продолжило свой беспробудный сон, будто никем и не потревоженный.

Сфендослав отпустил маменькино оружие и охлопал ладони, будто стряхивая с них пыль, сделав свой княжеский лик довольным и беспечным, мол тела нет, и нет проблем. Матерь, получив обратно увесистый посох на повтор замахиваться не стала, одумалась, но побурлив и покипев внутри себя долгое время в полной тишине зала, грозно повелела бестолковому сыну: