Подходя ближе, я опускаюсь на колени перед ним, и наши взгляды встречаются. Я пользуюсь этой минутой, чтобы пристально рассмотреть черты его лица, и под детской пухлостью, что присуща всем малышам, я вижу Беннетта. Я никогда пристально не рассматривала ребенка до этого, но мне следовало бы это сделать, потому что все просто очевидно. Вот он, Беннетт, здесь, он виден в чертах этого малыша, и в животе все стягивается болезненным узлом. Я стискиваю зубы, когда чувствую, как жар ярости распространяется в моей крови вместе с потребностью ударить кулаком в лицо этого ребенка. Мои ладони изнывают от желания, практически умоляя мои пальцы сжаться таким образом, чтобы я могла с силой обрушить удар на наследие Беннетта, которое сохранилось в виде этого малыша. Я ненавижу этого ребенка, потому что он продолжение жизни мужчины, который разрушил до основания мою жизнь.

Александр тянется ко мне с улыбкой и прикасается к моей щеке, и мне приходиться подавить мерзкий привкус отвращения, что подкатывает к горлу. Мне требуется огромная сила воли, чтобы отстраниться и не отбросить от себя маленький кусок дерьма через всю комнату.

Когда я поднимаюсь, Жаклин выдыхает, одолеваемая стыдом.

– Нина... Прости.

– За что?
– равнодушно отвечаю я.

– За то, что причинила тебе боль.

Но мне не больно, поэтому я просто отвечаю:

– У всех есть свои секреты, все лгут, и все в какой—то мере прибегают к обману, чтобы достигнуть желаемого. Мы бы не делали этого, если бы чувствовали раскаяние; мы делаем это, потому что в нас заложено право на поиски своего счастья.
– Мои слова застают ее врасплох, когда я прямо спрашиваю у нее: - Ты достигла желаемого счастья, когда трахала моего мужа?

Она делает глубокий вдох, и еще больше слез катится по ее щекам, и она отвечает:

– Да.

Я киваю в ответ, когда она спешно прибавляет:

– Но меня не делает счастливой тот факт, что я причинила тебе боль.

– Людям свойственно причинять боль другим по пути к своему счастью. Если трахая моего мужа, ты была счастлива, никогда не смей извиняться за это.
– Она склоняет голову немного на бок и смотрит на меня взглядом полным жалости.
– Не волнуйся за меня, - продолжаю я.
– Ты не сможешь этим сломить меня, невозможно сломить то, что уже сломлено.

– Он никогда не любил меня, - резко выдыхает она признание.
– Он никогда не желал меня. Я воспользовалась им, когда он был пьян. Я прекрасно знала, что один взгляд на меня вызывал у него отвращение ко мне после того, что произошло, но он сохранил добродушные отношения ради Алекса.

Жаклин становится все более расстроенной, пока я просто стою перед ней и выслушиваю это все. Ее голос срывается от нестерпимого, переполняющего ее горя, когда она добавляет глухо:

– Но он всегда любил тебя.

Тяжело вздыхая, я слабо улыбаюсь, качая головой, и говорю:

– Я так полагаю, что в итоге, это не имеет значения. Каждый остался сам по себе.

Она вытирает руками щеки и делает пару глубоких вдохов, в попытке успокоиться, перед тем, как взять на руки Алекса, и затем она задает еще вопрос:

– И что теперь?

– Это хороший вопрос, тот, на который мне определенно нужно найти ответ, но тут я этого сделать не смогу.

– Ты уезжаешь?

– Именно, - говорю я, кивая в ответ.

– Куда? Надолго ли?

– Я не знаю, - говорю я ей, не желая, чтобы она знала. Я в последний раз бросаю взгляд на ее сына, затем вновь обращаю внимание на нее.
– Ты не единственная, у кого есть свои тайны. Они есть у каждого из нас.

Она отвечает на мои слова легким кивком и начинает двигаться по направлению к двери. Я следую за ней и прощаюсь с женщиной, которая оказалась безрассудно втянутой в мою паутину лжи. Но в отличие от меня, она возвращается к своему мужу, который все еще слепо полагает, что этот ребенок его, и продолжает жить с ней, в то время как я готовлюсь посмотреть на то, что могло бы быть моим. Если бы только...

– Прости меня, Элизабет.

Мое сердце замирает при звуке его голоса, когда я закрываю дверь, я оборачиваюсь и смотрю на него через плечо. Я вижу его лицо и внезапно чувствую спокойствие. Он стоит прямо за мной, со своими темными волосами и печальными глазами.

– За что?

Пик склоняет голову, засовывая руки в карманы брюк, и я могу видеть, насколько напряжены его мышцы под всеми переплетениями татуировок.

– Я отнял это у тебя, - проговорил он с горечью в голосе, подняв на меня взгляд своих глаз.

– Что отнял?

– То, что есть у нее. То, что заслужила ты.

– Может, ты наоборот сделал мне огромное одолжение, - проговорила я.
– Все равно я была бы ужасной матерью.

Качая головой, он возражает.

– Нет. Ты была бы прекрасной мамой.
– Пик неуверенно вздыхает, и я чувствую, как сожаление сочится с каждым его словом.
–  Прости, что я отобрал это у тебя.

Правда в том, что я понятия не имею, какой была бы мамой, но я хотела бы попробовать взять на себя эту роль с поддержкой Деклана. Я верила, что он мог спасти меня. Верила, что его любви было бы достаточно, чтобы сделать меня лучше. Но я не стала лучше, без него я вообще никто.