— Но я не знаю, как от неё избавиться.

— Ты справишься с этим. Поговори об этом, признай это и проанализируй.

Его слова напоминают слова Карнеги. Однажды он сказал мне что—то очень похожее, когда я говорила с ним о Беннетте. Но дело в том, что перед лицом такой боли требуется особая сила, которой я не обладаю.

— А как же ты? — предъявляю я ему. — Ты скрываешься.

— Да, — признается он. — Я скучаю по своей маме, и я прячусь от всей этой хреновой ситуации. Но это не мучает меня так, как ты относишься к вещам. Я не из тех, кто набрасывается на себя с кулаками, как ты.

Его слова едкие. Они злят меня, потому что они правдивы. Он прав, и я ненавижу это.

Ненавижу, что стала прозрачной для него. Ненавижу, что допустила это. Пропала маскировка. Я оставила её для искупления, для раскаяния.

— Я не знаю, как это сделать, — признаюсь я.

Он с пониманием кивает.

— Я знаю. Я просто хочу, чтобы ты поговорила, вот и все.

— О моей маме?

— Это хорошее начало.

— Что сказать? Я имею в виду, я боюсь узнать слишком много, — говорю я ему, изо всех сил стараясь не сломаться.

— Слишком много? Ты не все прочитала?

— Нет. Я была так расстроена, что я... Я просто не смогла все прочитать. Я не могла сосредоточиться.

Он настаивает, что мне нужно это знать, поэтому я сижу и слушаю, как он рассказывает мне документально подтвержденные факты, как и почему моя мать продала меня какому—то парню, которого она едва знала. И сфабрикованная история, которую она рассказала отцу и полиции, что меня похитили, когда она оставила меня в автокресле без присмотра, пока заходила на заправку, чтобы заплатить.

Он говорит подробно, поскольку я сижу здесь как каменная, заставляя свои чувства отодвинуться дальше. Я сохраняю свое дыхание настолько, насколько могу, концентрируясь на восстановлении своего стального каркаса, пока он продолжает рассказывать мне о её психической нестабильности. У нее была крайняя послеродовая депрессия, а позже ей был поставлен диагноз маниакальная депрессия и суды признали ее безумной, поэтому она была приговорена к заключению в психиатрическую больницу вместо тюрьмы.

— Скажи что—нибудь.

Я держу глаза опущенными, боюсь, если я посмотрю на него, я не смогу себя держать в руках так же хорошо, как сейчас.

— Она все еще там?

— Нет. Через двенадцать лет она была освобождена.

— Что? — выпалила я в недоумении, наконец, глядя на Деклана. — Но... Я была еще ребенком. Почему она не пришла за мной?

— Она отказалась от своих родительских прав.

Мысли начинают путаться в моей голове, и когда я отворачиваюсь от его лица, он ловит меня.

— Не делай этого. Не прячься.

— Почему я не достойна любви?

— Посмотри на меня, — требует он, и когда я это делаю, его лицо размывается сквозь мои не пролитые слезы.

— Твоя мама была больна. Она...

— Что, черт возьми, ты делаешь? — кричу я в недоумении. — Почему ты защищаешь ее?

— Я не защищаю, я веду себя разумно.

— Ты не можешь объяснить того, что она сделала, — бросаюсь я на него. — Она продала меня! Что, если бы полиция никогда не нашла меня? Но ей было все равно, что со мной случилось, пока она не получила то, что хотела.

— Ты не думаешь, что это имеет смысл? Чтобы найти какое—нибудь подобие понимания?

— Ты шутишь, что ли? Нет! То, что она сделала, было неправильным! Такие люди, как она, не заслуживают понимания!

— Ты имеешь в виду людей вроде тебя? — бросает он мне.

— Что?

— Разве то что она делала отличается от того, что делала ты?

Его предположение, что я такая же, как женщина, которая продала меня, выводит меня из себя, и я огрызаюсь:

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Я говорю о тебе. Почему ты вышла замуж за Беннетта? Почему ты заставила меня влюбиться в тебя? Почему ты лгала?

— Это не одно и то же, — заявляю я, отказываясь верить, что я такой же мерзкой натуры, как и моя мать.

— Потому что ты хотела, чтобы что—то заставило тебя почувствовать себя лучше. Потому что ты думала только о себе, и тебе было все равно, что случилось с людьми, которые встретились на твоем пути или кого ты уничтожила, — отвечает он мне с нарастающей яростью.

Его слова заставляют меня замолчать. Я не хочу признавать параллели, но они есть, безошибочно. Он просто бросил их мне в лицо.