– А меня кто назвал Сёмкой? – спросил Сёмка, и мама сказала, что так звали дедушку, который рано умер и Сёмка его уже не застал.

Сёмка пошёл в свою комнату, сел на пол и задумался. Можно было бы назвать сестру Танька Синицына, но в группе уже были две Таньки, и вторая была скверная девчонка, так что это имя не годилось. Наташка, конечно, тоже. И не Зойка, и не Зинка-резинка… Аня – хорошее имя, но в детском саду Ань было уже четыре – если появится пятая, воспитательницы запутаются. М-м-да, дело оказалось не таким уж простым. Может, как в сказках: Василиса Премудрая, Елена Прекрасная? Не годится, слишком длинно. Тамара? Нет, Тамара не нравится. Почему не нравится? Нипочему! Не нравится, и всё. А если Лёлька? На детскую площадку ходит одна такая Лёлька: «Дай игрушку!» А не дашь – ткнёт кулаком и в рёв: «Он меня ударил!» И сразу её мамаша: «Это чей такой скверный мальчишка? Ваш? Заберите его с площадки, здесь приличные дети играют! Что? Она первая ударила? Ну и что, это же дети». Нет, Лёлька не годится. А если Галя? Вот Галя – это хорошо. В детском саду нет ни одной Гали, и его сестру никто ни с кем не спутает.

За обедом Сёмкино предложение обсудили. Папа настаивал на имени Маша:

– Мама у нас Маша, и дочка будет Маша. Маша большая и Маша маленькая, как хорошо!

Бабушка предложила Вареньку.

Но за Галю были Сёмка и мама, и они победили большинством голосов.

Сестра всегда спала, а если не спала, – орала и замолкала, только когда её кормили. Жила она в спальне папы и мамы и Сеньке особо не мешала.

Постепенно Сенька привык, что он больше не зайчик-котёнок-малыш, а Сёма и Старший Брат. Изредка он заходил в спальню посмотреть на сестру. Глаза у неё, когда она не спала, были голубые, как у самого Сеньки. Голова лысая… Какие-то редкие белые волосики всё же росли, но очень мало. А брови над глазами хотя и светлые, но заметные – надо же. В общем, она Сеньке не нравилась. Сенька сказал об этом маме, но она только засмеялась и ответила, что Галя – очень красивая девочка, и Сенька был такой же. Сенька ей не поверил. Нет, он был гораздо лучше.

Скоро сестра стала спать меньше, начала узнавать Сеньку и улыбаться ему. Сеньке это нравилось, и он заходил к ней всё чаще и даже тряс погремушкой, а она в ответ дрыгала руками и ногами и говорила «у-у-у» или «а-а-а-а».

Иногда она орала, особенно по вечерам, и мама никак не могла её успокоить. Сенька волновался, не заболела ли она. Но сестра постепенно успокаивалась, и Сенька тоже успокаивался.

Он пытался научить её разговаривать, повторял: «Скажи “Га-ля!” Га-ля! Ну! Тебя же будут спрашивать, как тебя зовут, а ты ничего не сможешь ответить». Но сестра говорила только своё «у-у-у» и «а-а-а», Сенька сердился на неё и уходил. Однажды она ответила ему «гу-у», потом всё чаще повторяла эти звуки, и сначала папа с мамой, а потом и Сенька стали называть её Гулька. Так она Гулькой и сделалась.

Потом она начала бегать на четвереньках, как собачка или кошка, постоянно куда-нибудь залезала, не могла выбраться и орала. Сенька бежал к ней, вытаскивал, а она говорила ему «гу-у» и лезла обратно.

А потом Гулька заболела – оказалось, что у неё в животе что-то было неправильно. Она теперь не орала, а только тихо попискивала, и Сенька разрывался от жалости к ней. Он помнил, как у него болел живот, когда он наелся каких-то вредных лекарств у бабушки в гостях, как ему было плохо и как его везли в больницу и там «промывали желудок». Но он тогда был уже большой, мог сказать, где болит и что он такое съел, а Гулька не может. Папа и мама ходили мрачные, сидели у Гулькиной кроватки, мама даже плакала. А папа молчал.

Потом мама с Гулькой уехала в больницу.

Папа сказал, что там Гульке сделали операцию, всё получилось удачно и она выздоровеет. Но за ней теперь нужно очень следить, чтобы она не стащила с живота повязку, ничего не тянула в рот, пила понемножку и часто.

Однажды Сенька пробрался в папину-мамину комнату, когда мама делала Гульке перевязку, и увидел у неё на животе красную черту. «Кто нарисовал? Зачем?» – спросил он. Мама объяснила, что это разрез, чтобы заглянуть Гульке в живот и исправить то, что было неправильно. Сёмка вздрогнул, убежал к себе и сел переживать: как Гульке было больно и как она всё это терпела; как ему самому было больно, когда он порезал руку ножом, а ведь живот – это ещё больнее!

Гулька теперь не пыталась ползать, не дрыгала руками и ногами, когда приходил Сёмка, и не кричала «гу-у», а только молчала или чуть слышно попискивала. Сёмка очень страдал, когда слышал эти звуки. Когда мама уходила за чем-нибудь, Сёмка приходил к Гульке со своими книжками, открывал их и начинал рассказывать, что в них написано, переворачивал страницы и показывал ей картинки. Приносил игрушки, объяснял, как нужно ими играть. Гулька внимательно слушала, но ничего не отвечала, не тянулась к ним. Сенька волновался, что она останется такой навсегда. Когда он уходил от Гульки, она начинала попискивать громче и кривила рот, но не плакала. Сенька догадался, что она не хочет, чтобы он уходил, а плакать по-настоящему не может, потому что ей больно.

Однажды, когда Сенька с папой пришли из детского сада, они услышали громкий рёв. Сенька испуганно посмотрел на папу – папа улыбался, и Сенька понял: раз Гулька заорала, значит, она выздоровела, – и побежал к ней.

Гулька старалась перевернуться на живот, у неё не получалось, и она требовала, чтобы ей помогли. Увидев Сёмку, она широко улыбнулась и громко сказала «гу-у». На крик прибежала мама, подхватила Гульку на руки и даже немножко заплакала от радости.

И всё пошло как раньше, только Гулька стала кричать и требовать, чтобы Сёмка всегда был рядом. А когда снова стала ползать, бежала на четвереньках в прихожую, чтобы встретить его из детского сада, заявлялась в его комнату, просто сидела и смотрела на него или хватала игрушки и всё портила.

Сёмка очень боялся, чтобы у Гульки опять не заболел живот, и внимательно следил за тем, где и как она ползает и что тащит в рот. А когда сестра начала ходить, шёл за ней, растопырив руки, чтобы подхватить, если она упадёт. Он наблюдал за мамой, как она готовит Гульке еду, как её кормит и одевает, и делал маме замечания. Мама сердилась, называла его «старый дед», «ворчун», «свёкор» и «Семён Семёныч», но он отвечал, что он Старший Брат и обязан заботиться о сестре. Так сказал папа. Папа смеялся, говорил, что он настоящий Старший Брат, серьёзный и ответственный человек, и имя Семён Семёныч ему очень подходит. Сёмка обижался, но постепенно привык и стал отзываться на это имя, хотя был он не Семёновичем, а Андреевичем, потому что его папа был Андрей Сергеевич.