В те короткие ночные часы, когда мир ненадолго стихает, меня баюкает плеск волн. Иногда море обрушивается громовыми раскатами, лишь под утро уступая соло стрёкоту цикад. И всё же тишина пугает сильнее. Я лежу, вжавшись в стенку моего деревянного гроба, и скребу по древесине найденным ржавым гвоздём, который повсюду таскаю с собой. Так немного спокойнее.

Вообще здесь красиво. Море, утопающий в море закат, утопающее в закате холмогорье. Никогда не видела красной земли, только на картинах Рериха. Красные, как огонь, горы. Тогда мне казалось, что художник привирает. Теперь я готова поверить даже в пикассовские оквадраченные лица.

Когда поблизости нет людей, я забираюсь на бугорок своей лодки и смотрю на воду, потом долго в небо, кружащих в высоте птиц. И снова на море. Я как Христофор Крузо. Или как… нет, сегодня не вспомнить.

Воздух до одури чистый, будто просеянный через сито. Я с детства мечтала поселиться на море. Вдыхать невесомую влагу и растворяться в ней каждой клеткой.

Я часто возвращаюсь к дому Шарля.

Он будто якорь, нулевой километр, точка отсчёта моего прибывания в Марселе. Что-то неосознанно удерживает меня рядом. Этот дом будто… неперерезанная пуповина. Для чего-то он нужен мне. Может быть, для возвращения в настоящее? Или, может, я всё-таки умерла, а этот мир и есть та загробная жаровня, о которой когда-то талдычили священники, и пугающая маска в доме Шарля – бесстрастный провожатый в мир мёртвых. Недаром я видела эту маску на дне венецианского канала, когда чуть не захлебнулась.

Вот только в какие круги ада проваливаются те, кто умирает здесь? И если это место – действительно преисподняя, то как объяснить эту закатную красоту? Ведь кто-то придумывает её для нас. Или нас для неё.

Не разобрать.

Зато я почти научилась понимать ручьистую речь. Вряд ли смогу объясниться на их языке, но повторить отдельные слова – вполне. Наверное, ручьистый чем-то напоминает старорусский. Или мне хочется так думать.

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё!

Денег нет, нет людей, всё прошло, Августин!

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё.

Платья нет, трости нет, Августин в грязи лежит.

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё.

Процветающий город сгинул, как Августин; плачьте со мною вместе, всё прошло.

Каждый день праздником был, и что теперь? Чума, милая чума!

Тьма погребений, только и всего. Августин, Августин, давай в могилу ложись.

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Всё прошло, всё! – поёт Сатель.

Она врёт Шарлю. Врёт про птицу. Я знаю. Нет никакой птицы, тогда я тоже увидела бы её. Я хожу за Сатель по пятам уже много дней и ни разу не видела птиц. Зато видела, как Сатель стащила у Шарля пустые склянки. Спрятала в корсет и была такова.

5

Сегодня холоднее обычного. В небе, будто подхваченный ветром пепел, кружит вороньё.

Пока Шарль лечит больных, прикладывает к бубонам лягушек и капустные листья, Сатель уходит от бухты Лакидон к юго-востоку, где над скалистым фьордом скрипит ветками иссохший кедр.

В расселины далёких гор, словно тополиный пух, забиваются облака. Мне хочется сдуть их. Втянуть в лёгкие побольше воздуха и дуть, дуть, пока не исчезнут, но времени на фантазии нет. Я прячусь за покатым валуном, кутаясь в тряпки, слежу за Сатель.

Француженка опять болтает вслух сама с собой.

Над утёсом свистит ветер, я едва разбираю слова.

– У меня не… имени, – приносит ветер.

– Но я хочу тебя… называть, – упрямится ветру Сатель.

– Зови ме… Августин. Как его.

Ветер спадает к траве, шуршит невидимой змейкой меж камней.

– А ты меня – Птица, – говорит Сатель.

Я замираю.

Сатель разговаривает не с собой. Она и впрямь говорит с Птицей. И та отвечает ей.

Сатель назвалась Птицей, но про себя продолжает звать птицей Её. Сатель видит Птицу. Правда видит.

И я вижу тоже.

Её серое изломанное тело почти врастает в ствол кедра. Издали не отличить от ветки. Бледное лицо походит на клювастую маску, только эта маска светла, а в глазницах – живые влажные глаза, точно с полотен Врубеля. Большая птица не пугает. Она как лист больного дерева – слишком беззащитна, слишком надломленна. Помятые за спиной крылья трепещут на ветру, роняют на землю тусклые перья. Пух почти не согревает тощее тело, птица мёрзнет. Цепляется застуженными пальцами за ветку. У таких больших птиц должны быть сильные острые когти, у этой – короткие, обгрызенные. И пальцы с заусеницами.