Отсюда девушки кажутся сёстрами: одна – сильно старше, младшая – сильно взрослее. И всё же в них много общего. Аспарах вглядывается зорче. Дорогу путешественницам преграждают разбойники. У одного – нож, точно продолжение руки.

Рот Аспараха искривляет ухмылка. Славно бы отчекрыжить разбойнику кисть, и приспособить нож для культи.

«Годи-и-и-ится», – цедит про себя, передразнивая учителя.

По-птичьи склоняет голову на бок.

И всё же девчонки из другого времени здесь быть не должно.

Аспарах просматривает земной путь сначала: вся ли заданность соблюдена, всё ли идёт своим чередом, таков ли мир, каким стал после падения лун.

Да, в этом мире больше нет синих дэвов – вымерли почти все, а кто выжил, лишился рассудка. Сказался недостаток кислорода, выплеснувшегося, как из чаши, от удара луны. Теперь обросшие шерстью великаны похожи на дикарьё. Из дворцов дэвы перебрались в леса и пещеры. Слабоумные отшельники не вкушают ныне изысканных яств из фруктов и ягод, не пьют вино и нектары, но излавливают несчастных путников и заглатывают заживо, точно гаммарусов. Аспарах мог бы злорадствовать, но, по правде, ему всё равно. Мир таков, каким стал. После вымрут и эти.

Глава

III

Две странные мы

1

Пробуждение окрасилось ощущением мягкокрылого соприсутствия, и это было самым тёплым штрихом из минувших марсельских дней. Во сне я видела океан и прекрасных белых лебедей, о которых рассказывала на ночь Сатель. Я благодарна ей за сказку. Благодарна её улыбке, её причудам и легкомысленности. Если бы не Сатель, я так и скребла бы гвоздём по древесине перевёрнутой лодки, дрожала бы по ночам от страха и холода, зажимая в кулаке свои страхи.

Весь день моросит дождь.

А мы почему-то смеёмся. Подставляем небу открытые рты и хохочем. Мы идём в Париж, как бы по-идиотски это не звучало.

Дважды удаётся набрести на ручей. Мы пьём, как ошалелые, и с не меньшим энтузиазмом бегаем в кусты. Мы с Сатель будто сёстры. Да, сёстры. Голодные и счастливые – лучше не придумать.

Раньше я не представляла, что можно прожить без еды хотя бы день. Мысли о вынужденной голодовке были сродни прыжку в прорубь. А теперь, когда ледяная неотвратимость уже приняла тебя в свои тиски, голодовка не кажется такой уж пугающей. Да, поначалу кружится голова, а тело кричит о слабости, но после происходят удивительности. Я чувствую, что могу существовать в этой предопределённости. И не просто существовать – жить, шевелиться, дышать. Ледяные тиски оттаивают, отпускают в свободное плавание, и я ощущаю прилив энергии. Внутри меня как будто зажигается лампочка, потаённый источник самообеспечения. А ведь все травки и бабочки примерно так и живут. Вода, солнечные ванны и кислород – что ещё нужно для счастья. Пожалуй, лично мне нужна ещё вот эта сумасшедшая француженка.

Поглядываю на Сатель. Да, весомую охапку радости дарит она.

– Ты очень странная, – говорит она мне.

Она – мне. Ха.

– Ты тоже. – Даже не скрываю улыбку.

– Иногда ты говоришь такие вещи, что кажешься сумасшедшей, – озвучивает Сатель мои мысли.

Я смеюсь. Держу пари, ты дашь фору любому безумцу на этой планете, сколько бы их ни набралось. Хотя…

– Наверное, все мы немного сумасшедшие, – роняю вслух.

– Но ты точно не от мира сего.

Я точно не от мира сего.

Вспомнить бы, из какого.

Тропа кажется почти бесконечной. Обступившие нас леса то сменяются подлесками, то загустевают чащобами, как сейчас. Дремучие ели, вгрызшиеся в тропу с двух сторон, мне не нравятся. Кажется, оттуда выскочит какой-нибудь хищный зверь. Сатель это, похоже, не беспокоит. Она смело идёт вперёд, и ели охлопывают её плечи хвоистыми крыльями.

– Когда же нам удастся поесть? – спрашиваю, уже почти потеряв надежду.

Французский даётся мне всё лучше.

– Никогда. Уэсли не будешь достаточно щедра! – отвечает вместо Сатель чей-то чужой насмехающийся голос.

Голос из-за чёрных еловых ветвей.

Сначала пугаюсь, затем пугаюсь сильнее: на нас надвигаются двое парней с угрюмыми цепкими взглядами. Оба в длинных платьях, как все марсельцы. Но сейчас меня их наряды не веселят. Осунувшиеся измождённые лица, засученные рукава. Повадками подростки напоминают злобных хорьков. Один – острый и нервный, второй – осторожнее и расторопнее.

В руке Острого – нож. Кривой и с зазубринами, нож кажется продолжением кисти. Оттяпай ему кто оную, сгодился бы за навершие культи.

«Годи-и-и-ится», – подтверждает в моей голове чей-то незнакомый голос. Он одобряет мою варварскую идею.

– Что за бред! – возражаю голосу.

Хочу вытряхнуть из сознания его непрошеный баритон. Клубящийся призвук тёмен, словно обугленная маска в сгоревшем доме Шарля. Они оба – и маска, и голос – будто из какого-то одного мира. Мира, который непрошено лезет в мою реальность.

– Бред?! – в недоумении подхватывает Острый. – Сейчас мы посмотрим, какой уэто бред.