— Ижа, милая, — пела она, — расскажи, что с тобой приключилось.

Мэб рассказала. Она показала Королеве царапины, оставленные котенком и рубец на запястье от кожаного ремешка. Снайя была наказана. Королева заставила ее перекинуться в ипостась кошки и оставила ее в этой личине. Королева не стала произносить заветные слова, и Снайе пришлось быть в теле кошки неделями, стараясь не попасться в руки чудовищ. Иногда Королева брала ее на руки и стояла так у края моста, поглаживая черный мех служанки, как будто собиралась бросить ее вниз.

После Мэб больше никто не мучил, кроме самой Королевы.

Сначала это было всего лишь пренебрежение, и как во всем остальном, Мэб была сама в этом виновата. Она выросла. Она переросла железную клетку и не пожалела об этом, но она стала и слишком большой для того, чтобы Батришва баюкала ее на руках и день ото дня она все меньше, похоже, стала приносить пользы Королеве. Маленькая меховая кровать Мэб была вынесена из королевских покоев и оставлена на пустой лестнице в задней части шпиля. Никто не кормил ее, так как Друджи не едят, а потому подобные мелочи, вроде голодного ребенка, легко забывались. Мэб приходилось копаться в десятине, которую дважды в год приносили с черных лугов. Ей было пять лет, когда она узнала, что такое запасы и их распределение. В ту первую зиму, когда ей пришлось кормить себя самой, у нее закончилась еда и она отощала, перебиваясь мхом. Она даже ела кору.

Весной, после сбора Друджами очередной десятины, она пополнила свои запасы, и после этого была осторожной. Но она сохранила себе жизнь. Времена года шли своей чередой. Она проводила дни за вышивкой и за игрой на каманчай. Теперь она сама причесывалась, шила себе одежду и старалась делать подарки для своей Батришвы. Однажды зимой, когда Королева и Накстуру уехали на ежегодную охоту, она провела месяцы, вышивая халат с замысловатыми птицами и бабочками раскрашенных сотней цветов, но Королева даже ни разу его не надела.

Тогда ей казалось, что она познала страдания, но став старше, осознала насколько наивной была, и она с тоской вспоминала те годы, которые казались такими безмятежными по сравнению с тем, что случилось дальше.

Как-то ночью, когда ей было десять лет, ее жизнь будто разрезали ножом на время до и после, и то незначительное голодание, пренебрежение и одиночество, принадлежали жизни «до», когда она была еще счастлива.

Той ночью была Вишаптата. В ночи полнолуний Тэджбел будто наполнялся энергией, а Вишаптата — это не просто полнолуние. Это был также перигей, когда луна ближе всего находится к земле в своем небесном размахе, восковым пятном на огромных небесах. Вишаптата случается редко; много лет может пройти, когда полнолуние совпадет с перигеем. Тот раз был первым в жизни Мэб, и она тогда очень волновалась и нервничала. Друджи, казалось чего-то ждали, что-то должно было произойти, поэтому и она ждала.

И что-то произошло.

К ней пришли служанки, как в былые времена, когда она еще была сокровищем Королевы. Они расчесали ее длинные рыжие волосы, одели в чудесное платье из тонкого шелка, расшитого жемчугом, и привели ее на небольшое плато, расположенного на вершине башни-бивня Королевы. Королева уже была там, разодетая в мерцающие щелка, и как только служанки привели Мэб, они сами скинули свои одежды и превратились в сов, а потом растворились в ночи на бесшумных крыльях. Друджи изменялись по всей Тэджбел. Нукстуру завывали и лисицы лаяли; птицы щебетали и клёкатали, олени били копытами; раздался даже опасный горловой рык снежных барсов. И только Королева не изменила облик. Она никогда его не меняла.

Стоя в отблеске луны, она поманила к себе Мэб, и Мэб пошла к ней, сама желая этого. Она так тосковала по своей Батришве, надеялась на ласку. Прошло так много времени с тех пор, как Королева прикасалась к ней. Королева провела пальцем по лицу девочки остановила его под ее подбородком и приподняла его вверх. Мэб неуверенно улыбнулась.

Это был последний раз, когда она смотрела в эти бледные глаза без льда страха, кристаллизующегося в ней.

— Ижа, — прошептала Королева, ее клыки блестели.

А затем в Мэб ворвался холод и заполнил все ее существо. Она будто тонула в тающем прямо на глазах снегах. Слепота, головокружение, отдышка. Ее же затолкнули куда-то глубоко. Она была оглушена, подавлена. Шок был настолько велик, что она едва осознавала, что ее тело продолжало двигаться на протяжении всей долгой лунной ночи. Руки и ноги больше ей не принадлежали, и глаза тоже, но она все же еще что-то видела через них, но словно через калейдоскоп теней. Она видела тело Королевы. Оно не двигалось, а глаза были мертвы, как стекло. Она видела летящих сов и силуэты волков, воющих на вершинах дальних шпилей. Она видела себя в королевском зеркале. Свое личико в отражении, карие глаза, но она больше не одна смотрела этими глазами.

В ней поселился злоумышленник. Она была раздавлена внутри себя, утрамбована, смята, порвана, избита. В тот первый раз, когда Королева вошла в нее, Мэб не испытала ничего, кроме шока, только холод и боль, но скоро она к этому привыкнет. Это была новая форма ее жизни.

В последующие недели, месяцы и годы Мэб узнала, что она еще меньше, чем она всегда считала. Она не животное. Она была цитрой. Она была для Королевы чем-то, что она могла просто носить, что-то вроде платья или мехов. А она будет смотреть на пустую оболочку Королевы из своей отобранной, видеть неподвижность пустого сосуда и мечтать, чтобы ее собственное я могло остаться сакральным местом, чистым, на которое никто бы не посягал.