– Эй, послушай, мне это не нравится. Я не бестелесен. Во всяком случае, не совсем.

– Вижу, ты не собираешься спорить с тем, что ты психопат. – Я ошеломленно качаю головой.

– Это называется «выбирать свои сражения», то есть ограничивать круг проблем, которые собираешься решать. Попробуй как-нибудь последовать этому правилу, и тебе не придется так часто оказываться в лазарете. Шучу.

То, что он, возможно, прав, только усугубляет мое раздражение.

– Какой смысл в этом разговоре?

– Грейс, – тихо говорит он, – открой глаза.

Я не хочу этого делать. Не знаю почему, но ужасно не хочу. Но в то же время это как навязчивая тяга, которая, я знаю, выйдет мне боком – такое было со мной, когда я в седьмом классе сломала зуб и потом меня неудержимо тянуло все время трогать его языком, хотя я и знала, что он такой острый, что я порежусь. То же самое я испытываю и сейчас, слушая, как Хадсон говорит мне открыть глаза.

– Ничего себе, значит, я, по-твоему, что-то вроде зубной боли? – Он задет. – Ну спаааасибо.

– Будь ты зубной болью, я бы пошла к стоматологу, и пусть бы он высверлил тебя из моей головы, – говорю я ему, слыша звучащую в моем голосе бессильную злость. – Притом без новокаина.

– У тебя стервозный характер, Грейс. Интересно, меня можно будет счесть мазохистом, если я признаюсь, что мне это нравится?

Тьфу. Ладно, я могу стерпеть этот голос в моей голове. И, быть может, даже смириться с тем, что он принадлежит Хадсону. Но от этого сексуального подтекста мне хочется блевать.

В конце концов, я перестаю бороться с собой и решаю открыть глаза, если это значит, что он наконец заткнется. И очень об этом жалею, потому что…

Вот черт. Он здесь, стоит рядом с лампой, прислонившись одним широким плечом к ледяной стене и скрестив длинные ноги, и на его до нелепости смазливом лице играет мерзкая ухмылка. У него, как и у Джексона, высокие скулы и волевой подбородок, но на этом их сходство кончается. Если глаза Джексона темны, как беззвездная ночь, то у Хадсона они, как голубое небо. Его густые брови, такого же темно-шоколадного цвета, как и короткие волосы, сходятся над переносицей, красивые глаза щурятся, улавливая каждую деталь моей реакции. И тут я понимаю, что, хотя от каждого движения Джексона веет опасностью и силой, бояться надо не его, а его брата. Джексон был тупым клинком, не то что его брат, который, похоже, с хирургической точностью подмечает каждую мою слабость, каждую эмоцию. Этот малый узнает, как причинить тебе максимальную боль, причем тогда, когда ты вообще этого не ожидаешь.

Меня продирает мороз.

Я бы не удивилась, если бы оказалось, что на спине его серебристо-серой рубашки красуется огромная черная надпись: «ЗЛОДЕЙ».

Вот как великолепно у него получается выглядеть плохим. Быть плохим. И это даже до того, как я замечаю, что одна рука небрежно засунута в карман дорогих черных классических брюк.

Ну еще бы. Похоже, дьявол на самом деле носит «Гуччи», а не то, что вы подумали.

– Это «Версаче», – возмущенно отвечает он.

– Не все ли равно? – говорю я, когда мой разум наконец начинает поспевать за наблюдениями. – Ты что, все время стоял там?

– Да, Грейс, я все время был здесь, – с терпеливым вздохом ответствует он. – Не обижайся, но где еще мне быть? Мы же с тобой в каком-то смысле связаны, если ты не заметила.

– Поверь, я заметила, и еще как.

– Тогда зачем этот глупый вопрос?

Я закатываю глаза.

– Ах, извини. Я перестану задавать глупые вопросы, если ты перестанешь – о, не знаю – похищать мое тело, чтобы убивать людей.

– Я тебе уже сказал, что это должен был быть просто маленький укус. Не моя вина, что у человековолков такой дурной нрав. – Он приподнимает одну идеально очерченную бровь. – Но должен сказать, что ты девушка с характером. Ты правда думаешь, что Джексон может справиться с тобой?

– Не твое дело, с чем Джексон может справиться, а с чем нет.

– Стало быть, твой ответ – твердое «нет»? – На этот раз он улыбается хитрой улыбкой, которая должна бы быть мерзкой, но почему-то только делает его и без того идеальное лицо еще более идеальным. – Ого-о, ты считаешь, что у меня идеальное лицо? – Он поворачивается так, чтобы мне был виден его профиль с высоченной скулой и чеканной линией подбородка. – Какая из моих черт нравится тебе больше всего?

– Ты не должен был этого слышать.

– Я в твоей голове, Грейс. Я слышу все.

– Но я же вижу тебя вон там, и ты шевелишь губами. – До меня вдруг доходят его слова. – Все?

Он поднимает один палец.

– Во-первых, меня можешь видеть только ты одна. Твое сознание делает меня зримым. А во-вторых… – Его улыбка делается еще более хитрой. – Все.

Я опускаю голову, чтобы он не смог увидеть краску смущения на моих щеках. – Не знаю, что можно на это сказать.