Позже она прочитала, что в подобном состоянии у человека наступает какое-то перераспределение кислот в тканях организма, творящее чудеса. Пока же она наслаждалась своей силой против его силы. Освобождгнными наконец-то сильными чувствами для сильного партнгра в вечном и всегда свогм для каждой пары спектакле двух актгров. "Откуда ты взялся? Я тебя раньше видела? Ты ведь здешний, а я всех здешних знаю." "Видела. Каждый Божий день..." "Кто же ты?" "Тебе это важно?" "Ты прав - неважно... Так тебе сорок пять?.." "Каждый раз, когда мне стукнет новая дата, я сам себе устраиваю юбилей. Вспоминаю разные вехи. Давай вместе.

Что это с тобой?" Она вдруг почти рывком высвободила руку: "Не обращай внимания. Говори. И - не бойся. Я - не продам," - вдруг добавила она, заметив что-то в его синих глазах. "Надеюсь... Итак, мне три года. Мы уже знаем о депортации, но еще дома, еще с папой и мамой справляем... наш день рождения. Уже был для нас голод. Ничего, кроме хлеба. Только зажели на... каждом ломте... да, по три свечи...

Входят! Мама успела нас вышвырнуть в окно. В доме какая-то вдруг стрельба, крики, а я затаился в лопухах... Солдаты за нами, да только, как мне потом сказали, из двух зайцев ни одного не поймали..." "Из двух?.." Он словно окаменел, вдруг вспомнив не ту давнюю историю, а конец своего сегодняшнего рабочего дня: "Сам не знаю, почему мне все время кажется, что нас двое..." "Слушай...
– заторопилась она.
– Ты только послушай! Ты ведь мусорщик, дядя Боря, так? Я тебя наконец узнала. А не могла припомнить сразу потому, что и мне всг время казалось, что вас... двое..." "Пить надо меньше, Маечка..." "Я уже точно вспомнила! Я его вчера у гляциологов видела, носила ему телеграммы из Ленинграда. Знаешь, у них своя кают-компания на Северном коробе?" "Ну?" "Там один командированный очень на тебя похожий. Драбин его фамилия. А твоя ведь Дробинский?" "Так ты... меня здесь приняла за... него?" - живой тгплый взгляд его вдруг подгрнулся тупым мрачным безразличием, которое всегда пугало Майю в этом биче, когда он приходил на почту. Тгплая и глубокая синева глаз исчезла, словно ег задгрнули полупрозрачной голубой плгнкой. Майю это внезапное превращение испугало до паники. Она протянула под столом наскоро разутую ногу и провела ег пальцами по его ноге вверх от колена. Глаза Бориса тотчас приобрели прежнее выражение. "Ну при чгм же здесь кто-то?
– горячо сказала она, лаская под столом его ногу.
– Ты что, не видишь, ЧТО мне важно?" "Ладно, - улыбнулся он, вернув свою руку на ег.
– А как насчгт твоих наиболее важных юбилейных воспоминаний?" "Моих?
– содрогнулась она.
– Тоже не из приятных. В день моего двадцатилетия меня высекли..." "ПТН? Тебя?!" - помрачнел он. "Именно. Публичное и очень даже телесное наказание. Тогда еще разрешалось не только сечь без... ничего, но и поиздеваться перед этим." "И что же ты натворила в двадцать-то лет? Такое редко присуждали. Даже за воровство и обвес не давали." "Хулиганство с садистским уклоном... У нас была компания.

Студенты. И на танцах к мне пристал отвратительный тип, рыжий такой, его все Яшкой звали, из институтского комитета комсомола. Демагог и горлопан. Он меня пригласил, а я отказала. Он так мерзко улыбнулся и вроде бы нечаянно провгл пальцами вот тут... Я ему по морде. Милиция нас вывела, обоим по замечанию, но мои ребята всг видели. Да... я их и сама попросила Яше пояснить, как надо вести себя с их девушкой. Стали пояснять и перестарались. Да еще при свидетелях. Те на суде подтвердили и что это я их просила его наказать, и что смеялась и подзуживала, когда ему штаны снимали... Короче, получила в общем-то за дело. Просто уж очень обидно и противно было, что именно этот подонок меня и наказывал. Не очень-то и больно было - это же скорее спектакль: он должен был, когда сечгт, вторую руку в кармане держать... Да и мужик он не сильный, хотя норовил попасть побольнее, но зато как он меня ла-пал при всех... за что хотел!.. И ребят моих из-за меня тоже высекли. Один из них, гордый такой, отличник, вундеркинд, после этого с ума тронулся..." "Не мудрено... А ты?" "Я?.. Пожалуй... тоже немного с тех пор не нормальная. С мужем моим, таким тактичным и ласковым, жить просто не могла.

Хоть Яшку ищи... Впрочем, наши его всг-таки потом достали, он теперь..." "А вот этого ты мне не говорила, - испугался Борис.
– И никогда никому не говори."

Розовое солнце внезапно вторглось в их разговор - кто-то шевельнул дальнюю штору. Оно ярко осветило лицо Майи, ег УлягушачийФ, как говорил Пацан, рот, тонкие ноздри длинноватого, сейчас как-то странно кривившегося вправо носа, напряженные зелгные удлингнные глаза, шапку густых светлых волос. В этом не очень красивом лице был сейчас для Бориса весь мир... Подошгл официант. Борис заплатил за коньяк и фрукты - остальное было бесплатно - и поднялся, подавая Майе руку. Она какое-то время не шевелилась, наклонившись над столом. Потом рывком поднялась, обула снятый туфель и под руку пошла с Борисом к гардеробу.

Было далеко заполночь. Небо очистилось, ветер стих. Прохожих не было. В полной тишине властвовал всепроникающий солнечный свет, казалось, со всех сторон. Сопки за бухтой казались чгрными, а за посглком всг так же пылали какимто синтетическим коричневым цветом. Дальние горы надели ярко-розовые шапки.

Они шли в своих плащах вдоль берега. Невидимая вода отделяла глянцевые голыши от матовых, над которыми резвились мальки. Борис смотрел на фигуру женщины с поникшими плечами, мешочком с туфлями у самой земли и вдруг представил ег на берегу не этого, а никогда не виданного им тгплого моря среди пальм и жаркого солнца вместо этого суррогата. И что сейчас воздух имеет не пять, а двадцать пять градусов и море не ледяное, а тгплое. И что на этом благословенном и недостижимом берегу она вся, а не рука только, принадлежит ему. И принадлежит так, как того хотят они оба...

Майя вдруг обернулась, впервые улыбнулась во весь рот, заглянув ему в глаза, отбросила мешочек на гальку и, действительно как на южном пляже, в этой мгртвой арктической тишине, расстегнула и сняла плащ. Они не замечали ни холода, ни вездесущего света. Она повторяла, закинув голову: "Ты! Ты! Наконец-то ты!!" Она, наконец, пила не во сне и всг равно не могла напиться его силой, его смелостью и своей ДОБРОВОЛЬНОЙ болью...Он еще лежал на плащах, когда она встала нагая и отошла к своей одежде, отворачиваясь от его восхищенного взгляда на это залитое розовым светом тгплое тело среди полярного холодного лета...

Свет нагло заливал и ег комнату, где они продолжали праздник своей свободы в тепле от электропечки почти до поры, когда в нормальных широтах наступает рассвет. Борис смотрел на разметавшую густые светлые волосы спящую на спине раскинув руки Майю и не уставал удивляться, одеваясь, что он, пожилой мусорщик, провгл ночь с такой красивой молодой женщиной.

***

Грохоча по пустынным коробам, Борис ворвался в свою комнату, наскоро переоделся в рабочее и бросился на свою койку перевести дух. Это не помешало ему услышать привычный звон будильника, во-время встать и быть у конторы раньше Пацана. Тот пришгл зелгный с похмелья и сразу сел на заваленную окурками и пеплом скамейку - досыпать. Да и у самого Бориса плыли круги перед глазами, хотя выпил он в ресторане относительно мало.

Напарники обедали вместе. Пацан говорил Уза жизньФ, а Борис, как всегда, то кивал, то смотрел сурово, считаясь при такой манере в свогм кругу незаменимым собеседником. Но Пацана его молчание сбивало с толку. Он вообще УволкаФ- Бориса боялся, старался угодить. А потому перестраивался на ходу, тут же приводил аргументы против только что высказанных, грамотно расставляя совершенно неопределгнные артикли. "Дядь Борь, - вдруг сказал он - Почтарочка-то наша была вчера в "Арктике" с фраером - вылитый ты! Морда, фигура. Думал, ты переоделся.