«На понт берет, чердынь-калуга!» — окончательно уверился Степа. — Пугает, косорылый… Эх, если б не цепи, показал бы я ему любовь, аж с первого взгляда…»

Гонжабов еще пару минут походил вокруг Степы, однако более не приближаясь, затем вздохнул:

— Ну, будем начинать, Косухин. Ты уже увидел всякие чудеса — но это не чудеса. Здесь умеют делать из людей варда — это несложно… А вот такое ты видел? Смотри!

Гонжабов легко взмахнул рукой. И вдруг Степа почувствовал страшный удар, обрушившийся из пустоты. Он помотал головой, хлебнул воздуха и изумленно раскрыл глаза. Гонжабов смеялся:

— Я мог бы забить тебя до смелти — даже не коснувшись. А вот еще — смотли!

Он вытянул вперед ладонь и резко провел ею по воздуху. Степа почувствовал острую боль — гимнастерка на груди лопнула, из глубокого пореза хлынула кровь.

— Я могу вырвать твое сердце, Косухин!

Все «р» были на своих местах, и Степа успел подумать, что эта нелепая речь — чистое притворство.

Еще один взмах — и кровь засочилась из шеи.

— Я мог бы отрезать тебе голову, Косухин! Но я сделаю иначе… Но, может, ты решил заговорить?

И тут Степа почувствовал, что начинает сдавать. Он подумал было, что стоит сделать попытку — пообещать косоглазому что угодно, а там… Но тут же оборвал себя — нет, именно так сдаются. Они здесь умные, наверное, и не таких, как он, заставляли признаваться. Лучше — молчать…

— Ну, ладно. Тогда я покажу тебе кое-что еще. Хочешь говорить — говори. Но поторопись, Косухин. Ты ведь просто человек, и даже не монах, как мой отец Цронцангамбо…

Гонжабов отошел на шаг, медленно вытянул правую руку и стал еле заметными движениями водить ладонью вверх-вниз. Боль возникла снова, но на этот раз прямо против сердца. Казалось, что-то тупое и тяжелое медленно проламывает ребра, вонзаясь в грудную клетку. Степа, не выдержав, взглянул — кровь сочилась из пореза, но там, где сейчас была боль, кожа оставалась нетронутой.

— Смотри, смотри, Косухин! — Гонжабов по-прежнему улыбался, но в уголках его губ запеклась пена. — А лучше говори! Все говори… Сейчас я дотронусь до сердца…

Дыхание перехватило. Пульс замер, затем забился неровно, часто. Боль теперь была внутри, где-то около сердца, а невидимое лезвие вонзалось все глубже. Гонжабов не спеша повернул ладонь, и стало еще хуже — словно клинок провернули в ране.

— Надумал, Косухин? Нет? Ну, продолжим…

То, невидимое и страшное, что было в груди, внезапно собралось воедино, и в следующую секунду Степа ощутил, как это невидимое охватывает его сердце. В глазах зарябило, кровь уже не стучала, а била словно молотом, страх начал затоплять сознание, мешая думать…

— Я держу твое сердце, Косухин! Сейчас я сожму руку…

«Нет!» — хотел закричать Степа, но последним усилием воли сдержался. Тело исчезло — осталось лишь неровно бившееся сердце и то, что готово было сжаться и остановить его. Тело вновь напряглось, дернулось — но уже без участия сознания.

— Говори, Косухин, говори…

— Господи!.. — губы прошептали это беззвучно. Он почувствовал, что проваливается в темноту…

…Боль не исчезла, но куда-то ушла, оставшись, как и тело, где-то далеко в стороне. Здесь же было тихо и очень светло.

— Дохожу, — понял Косухин и открыл глаза. То, что он увидел, поначалу испугало — пепельное, залитое кровью лицо со слипшимися от пота волосами и чуть подергивающимися веками. Степа подумал, кто этот бедолага, и вдруг понял — это он сам. Косухин испугался еще больше — и отступил на шаг. Он был по-прежнему в камере. Гонжабов стоял посередине, застыв в ожидании, а он — другой — бессильно висел на цепях, откинув голову назад. Боль ушла — вернее, почти ушла, оставшись где-то вдалеке, в самом глухом углу.

Степан больше не удивлялся. Боль исчезла. Он вновь почувствовал силу, краешком сознания понимая, что это не может быть правдой. Он — настоящий — висел рядом, прикованный и полумертвый. Но разбираться было некогда. Лицо Гонжабова, теперь уже не улыбающееся, а искаженное злостью, передернулось, пальцы вытянутой руки сжались, словно бывший монах пытался что-то раздавить. И тут Косухин ударил — резко, что было сил. Удар пришелся по руке, Гонжабов дернулся, изумленно обернулся, и Степа ударил вновь — ребром ладони по сонной артерии. Он еще успел заметить, как косоглазый начинает валиться на пол, усмехнулся — и все исчезло. Перед глазами стало темно, вернулась боль, и он ощутил, наконец, свое тело: холодный пот на лбу, засыхающую кровь на груди и на шее, затекшие руки. Но сейчас ему было явно легче. Через секунду он сообразил — боль в груди исчезла, сердце билось хотя и быстро, но ровно и четко. Косухин глубоко вздохнул и открыл глаза…

…В камере кое-что изменилось. Гонжабов сидел на полу, прислонившись к стене. С лица напрочь исчезло самоуверенное выражение, да и в целом вид его был не из лучших.

«Кто же его так? — подумал Косухин, вспоминая, что видел в бреду. — Не я же, в самом деле! А хорошо, чердынь-калуга!» У двери стояли Анубис и Гольдин, о чем-то негромко разговаривая. Наконец Анубис кивнул своей жуткой головой, буркнув:

— Придется. Вот с кем не хотелось бы связываться!

Гольдин пожал плечами и молча вышел. Анубис кивнул кому-то за дверью. Тотчас появился мордатый парень в синей гимнастерке и молча вытащил все еще не очухавшегося Гонжабова в коридор. Анубис покачал головой, а затем поглядел куда-то наверх и щелкнул пальцами. Степа почувствовал, как цепи начинают опускаться. Он попытался сесть, но сил не оставалось. Косухин лег на пол, стараясь не двигаться, чтобы не тревожить полное болью тело.