Шрифт:
– Рот открой, – сухо приказываю ей, сжимая мыло в руках. Она раскрывает свой грязный рот, высовывая язык, и я сую ей этот обмылок в рот, бесясь от того, что не в состоянии справиться с этой маленькой шлюхой, которой и двадцати лет нет, а она, сука, вертит мной, как ей вздумается.
Выходя, хлопаю дверью ванной комнаты, боясь, что еще одно слово, сказанное ей, – и убью её ко всем чертям. Ударю об стену, и не будет этой девчонки больше никогда. Стою, скуривая сигареты на балконе, и чувствую, как Соня забирается холодными пальчиками под мой свитер и проводит ими от груди до низа живота, а потом обнимает изо всех сил, прижимаясь всем телом ко мне.
– Люблю тебя, Самгин. Хоть ты и жуткий, но всё равно люблю, – шепчет она себе под нос, и вся моя злость мигом испаряется. Я тяжело выдыхаю и разворачиваюсь к ней, чтобы взглянуть на разводы туши под её глазами: она не потрудилась умыться до конца, и этот взгляд – вроде, детский совсем, но блядский – раздражает и манит одновременно.
Соня забирает сигарету прямо у меня изо рта и затягивается, отлично зная, что я ненавижу, когда она курит.
– Тебе, значит, можно, а мне – нет? – ехидно улыбается она.
– Тебе еще детей мне рожать, – отвечаю серьезно, сам удивляясь своим словам. Такие фразы с другими всегда оставались лишь игрой, бабам нравилось думать, будто я хочу от них детей, а мне от них даже прощального взгляда не требовалось. Одна сменяла другую, пока в моей жизни не появилась эта пигалица, младше меня на десять лет.
Каким бы я ни был, но меня тянуло к этой грязной девчонке с большим опытом за плечами. София отличалась от других тем, что никогда его не стеснялась, признавала, что не было у нее другого способа выбраться из той деревни, где родилась и выросла. Но больше всего мне нравилось, что она не боялась меня, не презирала за мои поступки, потому что понимала меня, принимала мои деньги и подарки, но не изгибала брезгливо рта.
Она поднимается на носочках и выдыхает табак мне в рот.
– Какая из меня мать, Толь? я же шавка дворовая, на улице выросла и, кроме улицы, ничего не знаю.
– У других же как-то получается, – пожимаю плечами.
Девочка фыркает, явно недовольная моим ответом.
– А меня одной тебе не хватает? – Она рисует узоры на моем животе и робко смотрит прямо в глаза, а я и не знаю, хватит ли мне её одной. Мои инстинкты говорят, что я хочу продолжения нас обоих, хочу видеть её матерью своих детей, хоть и права она: дикая же совсем, единственное, на что способна, так это прятаться за спину очередного мужика, чтобы выжить в этом мире.
Не будет она печь блинчики моим детям и сказки читать перед сном, как и ждать меня с кастрюлей супа на ужин... Или, может быть, из таких потаскух все же вырастают хорошие жены? Или это сказки для дебилов вроде меня?
– Тебя одной мне даже слишком много. – Я задумчиво провожу большим пальцем по её губам, а она бросает бычок в окно за моей спиной и тянется к моему рту.
Я такое ничтожество. Пока добиралась сюда, не знаю даже, о чем мечтала. Что увижу его и ничего не испытаю? А что я вообще должна была испытать?
Мы не общались уже много лет, и я дичайшим образом боялась, что слишком много времени прошло и он уже не способен разглядеть во мне женщину, привыкнув к тем особам, которых выбирал последние годы, а увидит лишь молодящуюся дуру, отчаянно пытающуюся ему понравиться.
Мужикам живется проще: даже если ты седой и покрыт морщинами, девчонка в короткой юбке, которой без паспорта не продают алкоголь, все равно кинется тебе на шею, если у тебя большой счет в банке, а может быть, даже искренне посчитает, что в тебе есть шарм и разница в возрасте вовсе не помеха. Эта игра работает и в обратном порядке, и от неудовлетворенности собственной жизнью, мне казалось, что держать при себе красивых мальчиков не такая уж и гадкая идея. Но я ошибалась. Через некоторое время ко мне все же пришло осознание, что от возраста не убежать, а чувства мужчин так же быстротечны, как и состояние почившего мужа.
Я уползала от Самгина, забрав с собой обручальное кольцо и отступные, которые он мне дал, напутствуя больше не вспоминать о них. У него же осталось, самое ценное, что у меня было.
Моя любовь была к нему больной. Таких, как он, не любят, их боятся, и от них бегут. А меня тянуло к этой опасности, к его силе и власти, но больше всего – к моей собственной власти над ним. Он возвращался домой с руками по локоть в крови, иногда в чужой, а порой и в своей, и мне ничего не оставалось, кроме как снять свою шелковую ночную сорочку, которую он мне недавно подарил, чтобы остановить кровотечение, пока к нам не заявится его доктор и не сделает свое дело.
Сколько раз я так ждала его по ночам, не зная, вернется он или нет! А если не вернется, что будет со мной? Придется снова лечь под другого, такого же, как и он? Загвоздка заключалась в том, что между ним и всеми его братками, была огромная, непреодолимая пропасть. Это знание пришло ко мне на личном опыте, сложившемся, пока я добиралась до него, проходя других, не таких принципиальных, как Самгин, не таких извращенно-честных, не таких бесстрашных и уверенных, не таких мужественных, а тех, кому ничего не стоило поднять на меня руку и ударить в живот, так что я лишь сгибалась в три погибели от дикой боли, просто за то, что сказала не к месту слово.