Шрифт:
Системообразующими в «Это» являются числа 3 и 8: глава «Logos» состоит из трёх разделов, «Сцена», «Действие» и «Текст», они, в свою очередь, делятся на 8 категорий (симметрия, транзитивность, непрерывность, связность, вариативность, расширение, целостность, универсальность), которые Ингер Кристенсен заимствует из теории предлогов датского лингвиста Вигго Брёндаля. И наконец, каждая из категорий делится на 8 нумерованных текстов.
Соответственно, саму «пьесу» было уместно назвать logos. Слово, вызывающее вещи из небытия. Вещи, которые волею сознания появляются на сцене, приходят в движение, между ними возникают определённые отношения.
На этом месте я бы наверняка застряла, если бы мне в руки не попала «Теория предлогов» Вигго Брёндаля. Его попытку проанализировать и систематизировать части речи, выражающие грамматические отношения, можно без натяжки прочитать так, как будто речь идёт о той системе отношений, которые как бы мимоходом выстраиваются стихами. У Брёндаля я выбрала восемь слов, которые могут поддерживать непрерывное движение и при этом позволяют сохранить равновесие: симметрия, транзитивность, непрерывность, связность, вариативность, расширение, целостность, универсальность.
Одновременно с этим я обратила внимание на то, что Брёндаль писал об универсальности: «По-настоящему всеобъемлющий синтез должен в конечном счёте охватить все области и степени типов отношений: абстрактные, конкретные и комплексные, центральные и периферические. Подобная всеобщая связь могла бы, в силу своей природы, находиться на пределе самой мысли, она, в качестве выражения качества переживаний, могла бы носить почти мистический характер».
(Ингер Кристенсен. «В начале была плоть»)Со своими изощрёнными числовыми системами и туманными отсылками как к труднодоступным языковым теориям Брёндаля, так и к немецкому романтику Новалису «Det» может показаться эзотерическим и герметичным произведением. Исключительную роль как в ряде эссе Ингер Кристенсен, так и в цикле «Это» играет неоднократно явно или подспудно цитируемое положение Новалиса о том, что дух – это внешний мир, обволакивающий внутренний мир тела, и при этом мир внешний является миром внутренним, возведённым в состояние тайны, но, возможно, и наоборот. Важным толчком к созданию цикла «Это» стала генеративная грамматика, которая приводит Ингер Кристенсен к пониманию человечества как удивительного биологического проекта, делающего Землю уникальной, и языка как способа самопознания Вселенной:
<…> моё знакомство с генеративной грамматикой Хомского и его же трансформационной грамматикой, его идеями о врождённой способности к овладению языком и об универсальных формальных правилах составления фраз, которые являются определяющими для структуры языка, но которые одновременно допускают и порождение бесконечного множества предложений. Пророческие лингвистические идеи Хомского наполнили меня фантастическим ощущением счастья. Недоказуемый, но несомненный факт, что язык – это прямое требование природы. Что я имею такое же «право» говорить, как дерево шелестеть листьями. Если бы я только могла начать с молчания, прокрасться в первые строки, спрятаться в них, как в воде, и пусть вода несёт меня дальше, пока не появится первая рябь, и вот-вот родится слово, предложение, и ещё, и ещё.
Ближе к завершению книги пришло стихотворение, которое отразило эту умиротворённость:
Я вижу лёгкие облака Я вижу лёгкое солнце Я вижу как легко они рисуют Бесконечный поток Как будто они доверяют Мне стоящей на Земле Как будто они знают что я Их речь (Ингер Кристенсен. «В начале была плоть)А когда пьеса окончена, приходит эпилог. После слова. Где я могла бы сделать вид, будто слово ничего не вызывало из небытия. Будто это просто кусочек информации. Так это происходило. Или: Так, кажется мне, это происходило (происходит).
Так и жизнь вписана в смерть.
(Ингер Кристенсен. «В начале была плоть»)В период с 1966 по 1975 год Ингер Кристенсен написала пять радиопьес: «Зеркальный тигр» («Spejltigeren», 1966), «В одежде, чтобы выжить» («Klaedt pa til at overleve», 1967); «Неслыханная игра» («Et uhort spil», 1969), «Много снега для голодающих овец» («Masser af sne til de traengende far», 1971) и «Вечер на Новом королевском рынке» («En aften pa Kgs. Nytorv», 1975). В то же время выходит либретто оперы «Молодой парк» («Den unge park», музыка: Иб Нёрхольм, Ib Norholm, 1970), и драма «Интриганты» («Intriganterne», 1972). В 2017 году Иб Нёрхольм положил на музыку пять стихотворений Ингер Кристенсен.
В этот же период она обращается к прозе и пишет три романа: «Вечный двигатель» («Evighedsmaskinen», 1964), «Азорно» («Azorno», 1967) и «Расписанная комната» («Det malede vaerelse», 1976).
Возвращение к поэзии происходит 1979 году с «Апрельским письмом» («Brev i april»). Это серийное произведение из семи частей написано в Париже; разделение частей следует структурной схеме, изменяющемуся ряду из 5 чисел, которую Ингер Кристенсен, по её собственному свидетельству, заимствовала из техники последовательной пермутации, используемой Оливье Мессианом.
И уже через два года следует «alfabet» (1981), где она использует так называемую «последовательность Фибоначчи», «серию чисел с порядком 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21…, в которой каждый член является суммой двух предшествующих, как это объясняется в примечании.
«…Я верю, – сказала она в разговоре 1986 года с норвежским писателем Яном Кьёрстадом, – что, когда я пишу что-то, что частично является моим „я“, а частично явлено в мире, – в „alfabet“ это математика, – то сочетание чисел и моих слов становится чем-то вроде естественного организма <…> Я использую модели, чтобы не быть совершенно предоставленной игре случайностей. Под „игрой случайностей“ я имею в виду мой случайный темперамент, который является результатом одного из миллиардов совпадений. Когда обнаруживаешь это, то придумываешь, какое этому действию можно найти противодействие, как в математике. Математические формулы весьма отличаются от мыслей, которые возникают, например, при ходьбе и уборке дома. Другими словами, вот одна из причин, почему я пишу серийно: мне хочется сказать что-то другое, нежели то, что просто приходит на ум. Потому что первое, что приходит человеку на ум, это то, что обычно говорят, ходя вокруг да около и описывая окружающие тебя вещи. Системное письмо помогает найти нечто, приходящее откуда-то ещё, не только из собственных „глубин души“, а из всяких странных, неожиданных закоулков. Поскольку я как человек постоянно сталкиваюсь с системными формами, я хочу, чтобы и стихи, которые я пишу, создавались в ходе встречи с чем-то подобным. Таким образом, когда комбинации мира и меня становятся стихами, то они сильно отличаются от стихов, которые пишут обычно из „глубин“ своей личности».
Стихотворение «alfabet» отображает как язык, так и материальный мир, но алфавит здесь не только организовывает мир по усмотрению своего собственного порядка, он обнаруживает жизнеспособность, находя свободу как раз ввиду формальных ограничений. Весьма уместно, что регулирующие элементы этого произведения имеют форму чисел и букв. Это человеческие символы, которые несут значение на самом обыденном уровне, что в случае с Кристенсен также является уровнем самым глубинным. Кроме того, заголовок словно бы указывает на принципиальную «читаемость» мира и принципиальную незавершённость, ведь автору пришлось остановиться на 14-й букве: строк стало слишком много. Читая «Det» и «alfabet», ощущаешь, что параллельно языку движется нечто большое и важное, похожее на саму жизнь.
Все эссе Ингер Кристенсен входят в книги «Часть лабиринта» («Del af labyrinten», 1982) и «Состояние тайны» («Hemmelighedstilstanden», 2000). Название второго сборника непосредственно отсылает к Новалису. Множество вдохновенных строк в эссе Кристенсен посвящены развитию того же круга идей, что очерчен в её стихах, в первую очередь в «Это». И наоборот после прочтения эссе стихи становятся гораздо менее «зашифрованными», чем может показаться вначале.
Первая книга «Часть лабиринта» включает эссе, опубликованные между 1964 и 1981 годом. Часть из них были написаны для радио- и телепрограмм. Они посвящены размышлениям о нашем отношении к миру, о времени, о возрасте, о конкретном и абстрактном, о языке. Сборник открывается двумя эссе, навеянными воспоминаниями детства («Портновский дом» и «Гармония»), хотя их содержание далеко не сводится к воспоминаниям. Уже в первом тексте возникает тема экзистенциального страха: